Интерлюдия.

Оперативная группа УКГБ приступала к обыску квартиры Егоровых.

Морозов вжался спиной в холодный бетон дверной ниши подъезда дома № 23 по Роторному переулку, наблюдая, как в окнах квартир гаснет свет, кое-где сменяясь на голубой отсвет работающих телевизоров. Сейчас, спустя почти три часа после отъезда, квартира была пуста. Система — фундамент успеха.

Из-за угла, бесшумно катя по асфальту, выкатился фургон с надписью «Аварийная Горгаз», остановился. Из него вышли пятеро мужчин в спецовках. Двое из них несли инструментальные сумки из искусственной кожи и брезента. Они не спеша направились к подъезду. Лейтенант Барсуков, шёл первым. Фургон, высадив пассажиров, отъехал в соседний двор, где уже была припаркована «шестёрка» Морозова, и заглушил двигатель.

— Всё чисто, — тихо сказал Барсуков осмотревшись. — Приступаем.

Морозов кивнул и направился к фургону. Сегодня он выполнял роль руководителя всей операции, держа связь с «Кленом-один», который, в свою очередь, был на связи с «Ольхой». Если Егоров неожиданно решит вернуться в городскую квартиру, его перехватят, притормозят, давая группе обыска время на организованный отход. Остановят на посту ГАИ, затянут проверку документов, будут не спеша и дотошно проверять сроки годности лекарств в автомобильной аптечке, исправность огнетушителя, износ протектора и так далее.

Барсуков, впервые выступавший в роли старшего оперативного офицера на месте обыска, и Алексей Завьялов, техник, специалист по запорным устройствам, худощавый мужчина лет сорока, остановились у двери квартиры № 12. Завьялов склонился к замочной скважине. Царапина на накладке была на месте — тонкий рваный след в свете фонарика. Такая же, что и на оперативном снимке. Чисто. Ни волосков, ни бумажных закладок-контролек в щелях. Он надел белые хлопчатобумажные перчатки и достал из плоского кожаного футляра Г-образную «клюшку» отмычки. Стальной усик едва слышно звякнул о штифты. Щелчок — сухой, короткий, как хруст сустава. Уже через минуту дверь отворилась без единого скрипа. Важной деталью работы Завьялова было исключить любые следы вскрытия: дверь и замки к возвращению хозяев должны выглядеть, открываться и закрываться точно так же, как и до посещения квартиры оперативниками.

Никто из них и не подумал использовать этим вечером одеколон. Протокол негласного осмотра это запрещал, потому что непривычный запах мог позже насторожить хозяев, даже если бы они не поняли причины своей тревоги.

Группа из пяти человек — Барсуков, Завьялов, ещё один оперативник, затем техник оперативно-технического управления и криминалист-фотограф Леонидов — скользнула внутрь, плотно закрыв дверь. После этого они приготовили фонари с заранее установленными красными светофильтрами, но остались на месте. Барсуков, осторожно подсвечивая себе таким фонариком, обошёл квартиру по часовой стрелке. Он убедился, что все занавески плотно задёрнуты и в квартире никого не осталось, и после этого дал команду действовать. Затем поднёс руку к микрофону рации «Виола-Н».

— «Клён-три» приступили. Всё штатно.

— Принял, — услышал он тихий голос Морозова. — Контроль каждые пятнадцать минут часа.

Морозов в фургоне вернул тангенту на панель стационарной рации. Ночь обещала быть прохладной, звёздной. Из открытого окна соседней квартиры доносился приглушённый голос диктора Всесоюзного радио. Капитан посмотрел на часы: 21:07. Обыск по плану должен был занять не более четырёх часов. К часу ночи группа обязана была покинуть объект, не оставив следов своего присутствия.

Оперативники включили переносные аккумуляторные светильники с красно-жёлтыми светофильтрами, дававшие приглушённое, не бьющее в глаза освещение. Барсуков, в свою очередь, надев тонкие хлопчатобумажные перчатки, сделал первый обход против часовой стрелки, фиксируя в блокноте планировку: прихожая, кухня, совмещённый санузел, гостиная (она же спальня), две детские комнаты. Обстановка была стандартной для семьи инженера средней руки: стенка «Горизонт» с хрусталём, книжный шкаф с застеклёнными полками, сервант, ковёр на стене с оленями, письменный стол у окна в гостиной, шкафы с одеждой, антресоли.

— Начинаем с основных секторов, — тихо отдал распоряжение Барсуков. — Стол, книжные полки, возможные тайники в мебели. Напоминаю: сначала посмотрели, запомнили. Зафиксировали расстановку на своей схеме. То, что лежит на письменном и кухонном столе — сначала отражаем на миллиметровке. Предметы поднимаем вертикально вверх, пыль не трогаем. Затем всё возвращаем точно на место. Один осматривает, второй контролирует. У следующего участка меняетесь местами.

Криминалист Леонидов, человек с невозмутимым лицом, начал дотошно фотографировать интерьер на камеру «Зенит-Е», установив её на штатив. Зная, что ему придётся работать в условиях слабой освещённости, он использовал высокочувствительную плёнку. Барсуков и Завьялов приступили к осмотру письменного стола. Они выдвигали ящики, аккуратно выкладывая содержимое на предварительно расстеленную на полу чистую клеёнку. Бумаги, чертежи, технические брошюры, письма от родственников, блокноты с расчётами. Ничего, что явно указывало бы на связь с иностранной разведкой. Ни шифров, ни средств тайнописи, ни зарубежных газет или журналов.

— Смотри, — Завьялов провёл рукой по нижней плоскости среднего ящика. — Здесь есть люфт. Дно двойное.

Он тонким лезвием монтажного ножа поддел фанерную панель. Она отошла, открыв неглубокую полость примерно 20 на 30 сантиметров. Тайник. Но он был пуст. Внутри не было даже тонкой прослойки пыли, на которой могли бы остаться следы от предметов, лежавших здесь ранее.

— Чистый, — констатировал Барсуков, осмотрев полость. — Содержимое не так давно извлекли, пыль вытерли. С таким ящиком следы пыли точно по контуру остались бы.

Они продолжили поиск, каждые пятнадцать минут обмениваясь короткими фразами с Морозовым: «Всё спокойно, продолжайте. — Принял, продолжаю».

Оперативники, работая попарно, смотрели каждую книгу на полках, встряхивая её. В тишине квартиры было слышно, как шуршит хлопок перчаток о корешки и страницы. Проверили обратную сторону ковра, розетки, плинтусы, вентиляционные решётки. В кладовке, заставленной банками с консервацией и старыми чемоданами, Завьялов обнаружил второй тайник. Он был устроен в полу, под съёмной доской, прикрытой мешком с картошкой нового урожая. Полость размером с небольшую шкатулку. И она тоже была пуста. Здесь пыль не была удалена так тщательно, как в первом тайнике, но её было немного.

— Два тайника. Оба пусты, — Барсуков записал в блокнот. — Перепрятал или избавился. Похоже, мы опоздали.

Обыскали стенку, книжный шкаф, постель. В женской шкатулке с бижутерией не было ничего подозрительного. Никаких крупных сумм денег, ни иностранной валюты, ни золота, кроме небольшой броши, зажима для галстука и пары тонких цепочек. Сберкнижки были заложены между книг, две. Тысяча сто рублей на имя мужа, семьсот тридцать на имя жены. Именно столько у них и было по справке из сберкассы, которую ранее им предоставили по запросу Барсукова.

— Фотографируем семейный альбом, — напомнил Барсуков. Он нашёл в гостиной два толстых альбома в ледериновых переплётах. Леонид, сменив объектив, начал переснимать страницу за страницей. Свадьба 1960 года. Дети в яслях. Поездка на море в 1975-м. Коллективные снимки с коллегами на субботниках. Обычная советская биография, запечатлённая в квадратных чёрно-белых и чуть позже цветных снимках.

В 00:15 группа приступила к заключительному этапу — установке прослушивающей аппаратуры. Специалист по техническим средствам, ранее проверивший квартире все радиоприборы и обошедший всё с портативным металлоискателем, приступил к установке прослушки. Посоветовавшись с Барсуковым, он выбрал две точки: кухню, рядом с дверью в кладовку, где был найден пустой тайник, и гостиную, в непосредственной близости от рабочего стола, под плинтусом. Микрофоны были миниатюрными, провода аккуратно провели под плинтусами, подключив к разъёму коллективной телеантенны в гостиной, сигнал с которой снимался и фильтровался «слухачами» КГБ. Телефон был подключён к прослушке ранее, и его микрофон исправно передавал «слухачам» всё, что слышал, даже если трубка лежала на рычагах.

— Канал проверен, — доложил техник Барсукову через полчаса. — Помех нет, связь устойчивая. Будем слышать даже перелистывание страниц.

Барсуков кивнул. Он в последний раз прошёлся по квартире, сверяясь со своей памятью и первоначальными схемами. Всё должно было быть возвращено на свои места. Книги стояли под тем же углом, занавески были отодвинуты ровно настолько, насколько были перед осмотром. Даже окурки в пепельнице, если бы они были, уложили бы точно тем же рисунком.

В 00:56 операция была завершена. Группа попарно с интервалом с несколько минут вышла из квартиры. Завьялов последним запер дверь, убедившись, что замок сработал исправно. Они спустились и направились в соседний двор, где их уже ждал Морозов. Четверо разместились в фургоне «Горгаза», Барсуков подошёл к капитану.

— Итог? — спросил капитан без предисловий.

Лейтенант сцепил пальцы за спиной и опустил голову.

— Ничего интересного. Два тайника, оба пусты, следов пыли нет. Ни лишних денег, ни секретных документов, ни средств связи. Семейный альбом переснят. Прослушка установлена в двух точках, в кабинете и у кухни, рядом с одним из тайников.

Морозов молча кивнул, глядя на тёмное окно квартиры № 12. Пустые тайники. Он надеялся получить любую осязаемую улику, факт, а получил пшик. Обнаруженные группой пустоты лишь подтверждали, что Егоров — человек осторожный, возможно, подготовленный. Но не давали ничего для дела.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Группе — отбой, всем спасибо. Завтра в девять утра у меня в кабинете разбор. Подготовь письменный отчёт к восьми, ознакомлюсь перед совещанием.

— Есть.

Оперативники уехали. Морозов остался один. Он посмотрел на часы: пять минут второго. Жена и дети спят, но он сможет позавтракать с ними перед тем, как уедет обыскивать рабочее место Егорова. И ещё есть надежда найти что-нибудь интересное на даче Егорова после выходных.

Капитан сообщил лейтенанту Сухонину, который имел позывной «Клён-один», что операция завершена, и сел за руль бежевой «шестёрки». Завёл мотор. Машина мягко тронулась с места. Город спал. Почти все окна были темны. Он ехал по пустынным проспектам, думая о деле. Две недели. Прошло уже три дня. А результат — ноль. Еленин будет недоволен. Москва ждёт отчёт.

* * *

Воскресенье, 13 сентября 1981 года, 10:30.

Служебная «Волга» остановилась у шлагбаума. Капитан Морозов, сидевший на переднем пассажирском сиденье, молча предъявил через опущенное стекло своё удостоверение дежурному офицеру Первого отдела, который, конечно же, ждал их. Старший лейтенант изучил документ, кивнул и отдал честь. Шлагбаум медленно поднялся. Машина, за которой следовал микроавтобус «РАФ» белого цвета, въехала на территорию, заставленную корпусами цехов и административных зданий. Воздух пах машинным маслом и чем-то ещё… металлическим, что ли. Ветер с Волги добавлял сырости. По воскресеньям завод жил даже не вполнакала, а ещё тише: лишь ремонтники и охрана.

«Волга» подкатила к трёхэтажному кирпичному зданию. Рядом уже стояла синяя «копейка» — машина начальника Первого отдела завода, подполковника Громова. Морозов вышел, поправил полы гражданского плаща. Из белого микроавтобуса РАФ выгрузилась группа. «Всё те же лица, — зевнул Морозов, прикрываясь ладонью. — Надеюсь, хоть ребята выспались».

— Капитан, — кивнул подполковник Громов, вышедший им навстречу. Он тоже был в штатском. — Всё подготовлено. Сотрудники КБ в воскресенье не работают, здесь только охранник здания, из ВОХР. Он предупреждён и мешать не будет. Ключи от кабинета Егорова и его несгораемого шкафа. И от ящиков стола, если они заперты.

Громов вынул из кармана три ключа на стальном кольце. Морозов принял связку. Ключи были тёплыми.

— Спасибо, товарищ подполковник. Извините за испорченный выходной.

— Служба, — сухо ответил Громов. — Работайте. Я буду у себя. Если потребуется помощь — свяжетесь через моего человека. На всякий случай — мой телефон 2–71. Печати снимайте. Когда закончите — сообщите ему, он заново опечатает двери и шкаф. Вы просили опись документов, к которым Егоров имеет доступ официально, — он протянул Морозову папку, и Морозов кивком поблагодарил подполковника, взяв её.

Громов развернулся и ушёл, оставив в холодном воздухе лёгкий шлейф одеколона. Морозов посмотрел на часы и повернулся к группе. — Заходим.

И они двинулись к входу, к его массивной двери с широкой стеклянной вставкой, где уже маячила фигура вохровца.

Звяканье механизма турникета, когда группа прошла через вертушку, прозвучало неожиданно громко.

На одной из стен небольшого холла располагались неизбежные стенды — портреты членов Политбюро, плакаты с агитацией трудовой дисциплины и техники безопасности, графики социалистического соревнования. Коридоры второго этажа, где располагался нужный им кабинет, были пусты и освещены тусклыми люминесцентными лампами, включёнными через одну. Слышно было, как в глубине коридора зудит неисправный дроссель одной из них. Лампа подмаргивала.

На нужной им двери значился номер 217. Ни фамилии, ни названия отдела. Фотограф окатил фотовспышкой дверь, опечатанную пластилиновой печатью. Морозов вытянул нитку, разрезая рельеф оттиска, вставил ключ в замок, провернул. Дверь открылась.

Внутри показалось тесновато, метров двенадцать. Окно выходило во внутренний двор. Письменный стол с обычными стаканчиками для ручек и карандашей, точилка. Металлический шкаф для документов, опечатан. Чертёжная доска в левом углу, рядом стоят несколько рулонов ватмана. Широкая книжная полка, заставленная литературой. Справа — небольшие портреты Брежнева и Можайского. На другой стене висел календарь с видами Ленинграда и план эвакуации при пожаре.

Морозов первым шагнул внутрь, окидывая помещение взглядом.

— Начинаем. Барсуков, стол и бумаги. Леонидов, общая фотофиксация, затем съёмка. Завьялов, на тебе шкаф. Держите ключи. Я — полки и личные вещи. Всё, что не имеет прямого отношения к к служебной деятельности, — на особый учёт. Конспекты, личные записи, сторонние предметы.

Группа пришла в движение. Леонидов начал с обзорных снимков кабинета, затвор «Практики» лязгал с размеренными интервалами поочерёдно из каждого угла комнаты. Оперативники двинулись к назначенным им секторам и начали работу. Они выдвигали ящики, привычно выкладывая содержимое на расстеленный на полу полиэтилен. Офицер Первого отдела скучал у входа в кабинет на стуле, взятом из помещения по соседству. Он сидел тихо, ничего не комментируя и вообще никак не вмешиваясь в работу коллег.

Прошло двадцать минут.

— Стихи? — вдруг подал голос Барсуков, разглядывая вынутый из нижнего ящика листок. — Гляньте, товарищ капитан. «Душа стремится ввысь…» и всё в таком духе.

В руках капитана оказался сложенный вдвое листок. Это была аккуратно извлечённая из школьной тетради страница. Стихи.

Морозов впитал строчки, приподнял листок, прогладывая на свет. Наклонил, посмотрел под углом. Перевернул. Вернул Барсукову.

— Не наше. Но ты зафиксируй, конечно.

Щёлкнул затвор фотоаппарата.

Морозов отвернулся. Поэзия не была уликой, лишь штрихом к портрету. Возможно, признаком душевного разлада. Но не измены.

Прошло ещё почти полчаса, прежде чем группа закончила работу.

Ничего.

— Мы закончили, товарищ капитан, — подвёл итог Барсуков.

— Проверьте, всё ли на месте, и сворачиваемся.

Капитан вышел в коридор, закурил. Отметил краем глаза знакомые силуэты микроавтобуса и «Волги» у входа. Он курил, пока его ребята не вышли из кабинета.

— Всё? — спокойно спросил особист. — Могу опечатывать?

— Да, — ответил Морозов, — опечатывайте. Спасибо.

* * *

— Спасибо за помощь, товарищ подполковник, — сказал Николай, выкладывая на стол Громова кольцо с ключами и опись. — Ничего компрометирующего мы не обнаружили.

— Даже не знаю, радоваться мне этому, или нет, — Громов простучал пальцами по столу что-то замысловатое. — Так бывает. Что же, не нашли здесь — поищите где-то ещё.

Морозов мысленно усмехнулся. Он уже начал вставать, собираясь попрощаться, но Громов махнул рукой, останавливая его движение.

— Капитан, есть ещё один момент. Вы запрашивали информацию насчёт портфеля.

Пальцы Морозова, уже протянувшиеся к столешнице, замерли.

— Да. Кожаный, тёмно-коричневый, с двумя замками. Эскиз мы предоставляли.

— Мы провели некоторые мероприятия, и по их итогам могу сказать, что никто не припоминает, чтобы у Егорова был такой портфель. Вообще, он носит старый дипломат из кожзама, серый, потрёпанный. Уже лет пять, не меньше. Ваше описание — дорогая вещь, импортная, возможно. У Егорова такого портфеля не замечено.

— Спасибо, товарищ подполковник, — кивнул капитан. — Это интересная для нас деталь.

* * *

На улице было прохладно. «Волга» ждала, мотор уже работал на холостых. Морозов на этот раз сел на заднее сиденье, закрыл глаза. Что-то не сходилось. Либо Егоров гений конспирации, либо они ищут не там. Но фоторобот… совпадение? Возможно, но маловероятно.

— В Управление? — спросил водитель.

— Да. В Управление.

Машина тронулась. Морозов достал блокнот, начал формулировать тезисы доклада Еленину. Результаты обыска — отрицательные. Информация о портфеле — новая зацепка, но скорее уводящая в сторону. Сроки поджимали. Оставалась дача. Обыск на дачном участке в товариществе «Авиатор» был запланирован на завтра, после отъезда семьи Егоровых.

Если и там ничего не найдут, «Зенит» останется без движения. Очень плохо. Еленин не простит. Такие вещи не прощают вообще нигде, но «не простить» можно очень по-разному: можно испортить служебную характеристику, можно не пускать в отпуск летом, можно не поручать серьёзных дел, а то и вообще перевести в Пятый отдел на борьбу с «идеологическими диверсиями». Перевоспитывать диссидентов. Губы капитана на секунду сжались, он захлопнул блокнот и посмотрел в окно на улицы Куйбышева.

Пальцы с силой стиснули авторучку. Придётся копать глубже. Возможно, ещё раз допросить этого вора, Сивцова, он что-то мог недосказать, или свидетельницы из кафе, где обокрали Егорова, ошиблись, и это был не Егоров, а кто-то другой.

Стоп! Это чушь, бумаги в помойке были, фоторобот принадлежит сотруднику завода, отставить панику! Похоже, просто какого-то кусочка пока не хватает. Да.

Так что — спокойно, капитан!

Да, система требовала результата. И он его найдёт, обязательно. В конце концов, откуда-то взялся этот портфель, и кому-то должны были передать как минимум отснятую кассету из фотоаппарата. Скорее всего — именно её.

Капитан покрутил ручку в пальцах и вернулся к блокноту: углубить проверку круга общения Егорова, запросить данные об их возможных связях за границей, проанализировать траты семьи.

«Волга» подпрыгнула на трамвайных путях, и ручка изобразила в блокноте какую-то уродливую галку. Морозов вздохнул и закрыл колпачок ручки.

Очередное рабочее воскресенье.