Пятница, 11 сентября 1981 года. Кабинет старшего следователя Никанорова.

Николай отложил в сторону папку с надписью «Уголовное дело № 187−81». Дело было заведено по факту нанесения тяжких телесных повреждений гражданину Сивцову Аркадию Петровичу, по его заявлению. В папке лежали: протокол осмотра места происшествия (составленный с опозданием, уже после госпитализации потерпевшего), выписка из медицинской карты с диагнозом «закрытый оскольчатый перелом латерального мыщелка большеберцовой кости со смещением, разрыв передней крестообразной и медиальной коллатеральной связок, повреждение мениска», протокол об изъятии кистеня, заявление собственно Сивцова, где он описывал нападение на себя в парке. Были также рапорты двух патрульных нарядов, которые в тот вечер дежурили в районе и ничего подозрительного не заметили. Рапорт опера о том, что он по поручению следователя опросил все открытые по тому времени магазины в районе (список прилагается), но никаких незнакомцев в светлой куртке в тот вечер продавцы не упомнят. Имелась также справка о том, что Сивцов органам известен, ранее судим по статье 206 УК РСФСР (хулиганство), но за последний год на учёте не состоял и оперативного интереса не представлял.

Показания самого Сивцова были туманны и, как считал Никаноров, насквозь лживы. «Немолодой мужчина в светлой куртке» — это было всё, что мог сообщить потерпевший. Неизвестны даже рост и черты лица. Голоса Сивцов тоже не слышал. Из особых примет только светлая куртка. Следователь откинулся на спинке стула, потёр переносицу. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсировала в висках с самого утра. Дело было проходное и, по сути, бесперспективное. Жертва — отпетый уголовник, вооружённый кистенём, что автоматически делало его версию событий крайне сомнительной. Вероятнее всего, Сивцов сам попытался кого-то ограбить и нарвался на серьёзный отпор. Но закон есть закон: заявление о преступлении поступило, тяжкие телесные зафиксированы, расследование должно быть проведено в полном объёме. Даже если потерпевший — мразь. Тем более Сивцов теперь ещё и фигурант другого дела — того, которым занимается капитан Морозов из Комитета. Никаноров чувствовал, что дело Сивцова в Комитет официально не заберут. Он понимал, что комитетчики, скорее всего, Сивцова сделают осведомителем, но за кистень тому точно светит срок, пусть и небольшой. И срок этот будет по линии МВД, а не Комитета.

Никаноров достал из шкафа большую, истрёпанную по краям карту Куйбышева и разложил её на столе. Затем нашёл карандаш, отыскал на карте парк, где, согласно протоколу осмотра места происшествия, произошло нападение. Следователь провёл окружность радиусом примерно в полкилометра. В радиусе было три продуктовых магазина, две пивные палатки и табачный киоск. Сивцов сверился с рапортом оперуполномоченного. Да, тот обошёл все указанные точки. Кроме одной. Опер пропустил табачный киоск, расположенный на самом краю очерченной Никаноровым окружности. «Скорее всего, не застал продавца, — подумал следователь. — Или даже решил, что киоск слишком далеко от места происшествия. Но нападение наверняка вызвало у нападавшего выброс кортизола и адреналина, а там уже привычная цепочка: стресс — никотин — расслабление. Ничтожный, но шанс».

Следователь вздохнул. Дело выглядело безнадёжным, но он не мог не проверить все ниточки. Так уж он понимал свою работу, так он её всегда делал.

Они выехали на служебном «бобике» через пятнадцать минут. День был пасмурным, небо затянуто низкой серой пеленой, с которой периодически моросил холодный, назойливый дождь. Никаноров сидел на пассажирском сиденье, размышляя. Дело Сивцова было для него теперь скорее формальностью. Санкцию на арест по статье 218 УК за ношение холодного оружия он уже получил, материалы были готовы к передаче в суд. Но часть про нападение висела на нём отдельным, незакрытым хвостом. Кто-то же покалечил Сивцова. Причём, по словам потерпевшего, без открытого конфликта, без повода. И исчез, ничего не сказав и не забрав у поверженного им, не могущего оказывать сопротивление человека.

Никаноров понимал, что почти у любого конфликта есть причина, явная или скрытая. Он допускал, что у Сивцова была ссора. Возможно, со знакомым. Возможно, и с незнакомым посетителем парка, по причине, как говорят, «внезапно возникшей острой неприязни». Может, просто бутылку не поделили, Сивцов поступил в «травму» в состоянии опьянения, судя по медицинской выписке. Возможно даже, что Сивцов сам напал на человека, но получил мгновенный отпор. Возможно, это был кто-то, с кем у Сивцова был конфликт ранее, но Сивцов отрицает, что знает нападавшего.

Всё это выглядело как тупик в расследовании. Безнадёга. Вряд ли напавший придёт с повинной, разве что он полный дурак. «Но удар у нападавшего поставлен хорошо! — подумал Никаноров, заново пытаясь построить в голове картину происшествия. — Никаких других заметных повреждений организма, один удар — и всё, бой закончен, не начавшись. А потом человек не убежал, быстро ушёл. Можно сказать, не запаниковал».

Сержант Михайлов припарковался в ста метрах от киоска, под раскидистым клёном, уже начавшим терять листву. Киоск представлял собой стандартный «кубик» с окошком для обслуживания. Вывеска «Табак», пачки сигарет изнутри стекла. Рядом стояла урна с окурками, пустыми сигаретными пачками и прочим бумажным мусором. Место было умеренно оживлённое: рядом остановка трамвая, вход в проходной двор, ведущий к гаражному кооперативу.

Никаноров вышел из машины, поправил форменную фуражку, застегнул китель. Он подошёл к окошку. Внутри сидела женщина лет пятидесяти, в тёплом пуховом платке поверх клетчатого халата. Она вязала свитер, размеренно перебирая спицами, и лишь изредка поглядывала на улицу.

— Добрый день, — произнёс следователь, показывая удостоверение. — Старший следователь Никаноров. Провожу проверку по одному происшествию. Прошу вас ответить на несколько вопросов.

Женщина отложила вязание, взглянула на удостоверение без особого интереса, затем на лицо милиционера.

— Задавайте, товарищ следователь, — сказала она хрипловатым, прокуренным голосом. — Только я, может, ничего не знаю.

— Как вас зовут, для начала? — сказал Никаноров, приготовившись сделать пометки в блокноте.

— Курдюкова Анна Семёновна я, — ответила женщина. Затем, пошевелив губами, добавила, — Двадцать девятого года рождения.

— Вы здесь работаете каждый день?

— А куда денусь? С восьми утра до восьми вечера. Иногда дочь на часок подменяет, если в поликлинику надо.

— Во вторник, восьмого сентября, вы тоже здесь работали, Анна Семёновна?

Продавщица нахмурилась, почесала спицей за ухом.

— Восьмого-то? Вторник, говорите? Будний день. Значит, я. Весь день была.

— Прекрасно. Вспомните вечер того дня. После семи часов. К вам подходили покупатели? Мужчины?

— Товарищ следователь, — женщина усмехнулась, обнажив золотой зуб. — Ко мне каждый вечер человек сорок подходит. Рабочие с завода, студенты из общежития, местные мужики. Всех не упомнишь.

— Понимаю, Анна Семёновна. Но, может, был кто-то не из местных? Кого вы раньше здесь не видели? Возможно, с разбитым лицом, или хромающий? С одеждой не в порядке, пуговиц не было, например, или порвана, как после драки?

Его слова заставили её задуматься. Она прищурилась, глядя куда-то поверх плеча Никанорова, словно пытаясь выцепить образ из серой массы воспоминаний.

— «Космос»… — протянула она. — Да, был один неместный. Припоминаю. Уже смеркалось, фонари ещё не зажгли, но темновато было, да. Подошёл мужчина. Немолодой, но и не старый. В куртке… чёрной, кажется. Лёгкой. Не местный вроде. Голос спокойный, ровный. Попросил пачку «Космоса» твёрдого. Я говорю: семьдесят копеек, мелочь есть? А то сдачи с рубля нет. Он в кармане пошарил, высыпал монеты — пятнашки, двадцатки. Ровно семьдесят. Я пачку дала, он спасибо сказал и ушёл. И всё.

Никаноров почувствовал слабый, едва заметный импульс — ниточка. Он достал блокнот.

— Во что был одет, кроме куртки? Штаны, обувь, головной убор?

— Ну-у-у, — наморщила лоб продавщица. — Штаны… тёмные, наверное. Не помню про штаны, да и смеркалось уже. Кепки тоже никакой не упомню. Обувь из киоска-то не разглядишь. И рваной одежды не приметила на нем. А что он натворил-то?

— Да может и ничего не натворил, просто проверяем сигнал. Рост? Телосложение?

— Рост… Ну, как вы, наверное. Может, чуть повыше. Плечистый. Не худой, не толстый. Шёл ровно, не шатался, водкой там или пивом не пахло от него, я бы запомнила, наверное. «Космос» не так часто берут у меня.

— Лицо запомнили? Особые приметы? Шрамы, родинки, форма носа?

Женщина покачала головой и развела руками, и в её глазах читалось искреннее сожаление.

— Лицо не разглядела толком, товарищ следователь. Сумерки, понимаете? Он к окошку вполоборота стоял, я сигареты доставала, на лампочку взглянула случайно, в глазах пятно. Видела силуэт, слышала голос. И всё.

— Анна Семёновна, а голос какой у него был? Низкий, высокий? Слова чётко произносил? Не шепелявил? Зубы на месте? Коронки, может, заметили?

— Ничего такого не заметила, — подумав, ответила женщина. — Да и голос — обычный самый голос. Мужчина в возрасте, русский, наверное. Спокойный такой голос, ровный. Вежливый.

Никаноров записывал, но каждая новая строчка лишь подтверждала тупик. «Мужчина средних лет, в тёмной куртке, купил „Космос“ в твёрдой пачке». Это ровным счётом ничего не давало для идентификации. Даже примерный возраст — от сорока пяти до шестидесяти. Курта могла быть даже коричневой или синей. В сумерках любой из этих цветов кажется чёрным.

— Он сразу ушёл? Или постоял, закурил?

— Ушёл сразу. Даже не присел на лавочку на остановке. Он взял пачку и пошёл вон туда, — она махнула рукой в сторону гаражей и пятиэтажек. — По дворам пошёл. Больше я его не видела. И раньше не припоминаю, и после.

— Спасибо, Анна Семёновна. Вы очень помогли.

— Да не за что, — пожала она плечами, снова взяв в руки вязание. — Только вряд ли это вам поможет. Мужик как мужик. Таких тысячи.

— Это верно, — согласился Никаноров, закрывая блокнот. — Всего доброго, Анна Семёновна. Если вдруг он снова придёт, или вспомните ещё какие-то детали — позвоните в Октябрьский РОВД, спросите следователя Никанорова.

Он вернулся к машине, сел на пассажирское сиденье. Михайлов завёл мотор.

— Что, товарищ старший лейтенант, есть что-то?

— Вряд ли, — задумчиво сказал Никаноров, отвернувшись от водителя, и сержант замолчал. «Пустышка, — думал следователь, бездумно глядя в окно. — Даже если это и тот, кто ударил Сивцова. Свидетель не видел лица. Описание общее, подходящее к половине мужского населения города. Сивцов его тоже не разглядел. Нападавший выбрал удачное время, ну или так совпало: время суток, когда плохая видимость, мало людей на улице, ударил быстро, без лишних слов, сразу скрылся. В любом случае искать его — всё равно что искать иголку в стоге сена. Причём иголку, которую даже нельзя толком описать. Ну, я хотя бы попытался».

— Давай в Первую городскую, — попросил Никаноров водителя. Нужно было завершить формальности с Сивцовым.

Машина тронулась, брызги из-под колёс летели на тротуар. Никаноров думал о Сивцове. Лежит теперь в больничной палате под охраной, ждёт суда за кистень. А дело о нападении на него повисло в воздухе. Формально можно было бы продолжить опрос жильцов окрестных домов, но кто в восьмом часу вечера, в сумерки, будет разглядывать прохожих во дворах? Да и как связать нападавшего с потерпевшим? Шансов не было. И даже оперативные источники в уголовной среде молчали — ни слухов, ни намёков. Так, просто факт, что «Сивого» уложили в больничку.

* * *

«Травма» встретила следователя лёгким запахом хлорки. Сивцов лежал в отдельной палате под наблюдением милиционера. Нога в гипсе была поднята на какой-то системе тросов и грузов. Лицо осунулось, глаза мутные.

— Здравствуйте, гражданин Сивцов, — Никаноров вошёл, кивнув дежурному милиционеру. — Как самочувствие?

— Шутки шутите, гражданин следователь? — Сивцов хрипло кашлянул. — Нога болит, курить нельзя, уколы. Что вам нужно от меня? Заявление я написал.

Никаноров вздохнул. Он достал из портфеля бланк постановления об избрании меры пресечения.

— Послушайте меня внимательно, Сивцов. В связи с обнаружением у вас холодного оружия — кистеня — я выношу постановление о вашем аресте по статье 218 УК РСФСР. Ознакомьтесь. Дело будет передано в суд.

Сивцов взял бумагу, ознакомился.

— И сколько мне светит? — настроение больного, казалось, упало ещё ниже.

— Суд решит. Но учитывая вашу судимость, вряд ли отпустят легко. Подписывайте здесь и здесь.

Дрожащей рукой Сивцов поставил две закорючки.

— Вас будут содержать здесь, в больнице, до улучшения состояния, пока станете транспортабельным. Затем переведут в следственный изолятор, как врачи разрешат.

— А когда это будет?

— Через месяц, примерно. Врачи сказали, что гипс снимут не раньше чем через три недели, потом реабилитация. Так что пока отдыхайте.

Вернувшись в управление, Никаноров напечатал рапорт о проведённых проверочных мероприятиях. «Свидетель Курдюкова А. С. описать возможного подозреваемого в достаточной для опознания степени не смогла. Иных свидетелей не установлено. Потерпевший Сивцов А. П. лица нападавшего не запомнил. Обстоятельств, позволяющих выявить виновное лицо, не обнаружено. Уголовное дело приостановлено на основании пункта 1 статьи 195 УПК РСФСР». Он поставил подпись, дату, зарегистрировал журнал.

Папка легла в сейф с тихим стуком. Ещё одно дело, ушедшее в архив без результата.

Он положил трубку, вздохнул. Потом набрал другой номер. Попросил соединить с кабинетом капитана Морозова.

— Морозов.

— Николай Сергеевич, здравствуйте. Никаноров беспокоит, следователь.

— Слушаю вас, старший лейтенант. — Голос капитана был ровным, без эмоций.

— Я по Сивцову, который со сломанной ногой в травму попал. Вы ранее просили проинформировать. Так вот: я завершил проверку по эпизоду с нападением на Сивцова. Опросил возможного свидетеля — продавщицу табачного киоска в районе происшествия. Она подтверждает, что вечером девятого числа видела незнакомого мужчину. Он купил пачку сигарет «Космос». Но лицо свидетель не разглядела из-за сумерек. Других примет нет. Дело по нанесению тяжких телесных, считаю, дальнейших перспектив к раскрытию не имеет. Потерпевший опознать нападавшего не может, объективных свидетельских показаний нет. Материалы по статье 218 УК — кистень — готовы к направлению в суд. Сивцов находится под арестом в больничных условиях.

На другом конце провода несколько секунд царила тишина. Затем Морозов произнёс:

— Понял. Спасибо за оперативность. По статье 218 передавайте в суд. Что касается эпизода с нападением… Если нет никаких зацепок, то что здесь поделать. — Морозов помолчал несколько секунд и добавил. — По Сивцову. Нам нужно, чтобы он пока оставался здесь, в больнице. Формально — по медицинским показаниям. Фактически — нам требуется время для определённых мероприятий. Вы не против задержать перевод в СИЗО?

Никаноров мгновенно понял, о чём речь. КГБ продолжало раскручивать дело о шпионском фотоаппарате, и Сивцов, вероятно даже будучи мелкой сошкой, мог быть нужен как свидетель или элемент в более сложной комбинации. Просьба Морозова не являлась противозаконной. Состояние здоровья Сивцова и вправду пока было умеренно тяжёлым, за ним требовался постоянный медицинский контроль. Формально можно было затянуть оформление этапирования.

Никаноров наморщил лоб.

— Если будут вопросы из прокуратуры по срокам содержания под стражей — я объясню медицинскими показаниями, — сказал Никаноров. — Но больше месяца вряд ли получится.

— Месяца хватит, — уверенно ответил Морозов. — Будем считать это межведомственной договорённостью. Я устно согласую с вашим начальством, если потребуется. И с прокуратурой согласуем без проблем, обещаю.

— Хорошо, — кивнул Никаноров, хотя капитан его не видел. — Оформлю постановление о продлении срока содержания под стражей в условиях стационара в связи с тяжёлым состоянием здоровья.

— Отлично. Ещё раз спасибо. И за бдительность — отдельная благодарность. Вы нам очень помогли, Николай Алексеевич.

— Служу Советскому Союзу, — автоматически ответил Никаноров.

— Как и все мы. Всего доброго.

Разговор закончился. Никаноров положил трубку и откинулся на стуле. В кабинете было тихо, только тикали настенные часы да с улицы доносился отдалённый гул трамвая. Дело с нападением на Сивцова было закрыто для него. Не раскрыто — закрыто. Иногда так бывает. Не на все вопросы находятся ответы. Особенно когда эти ответы никому не интересны. Нет, Сивцов, конечно, очень хотел бы знать, кто его так искалечил, если он действительно не знает нападавшего или не чувствует за собой грешка, расплачиваться за который пришлось таким образом. Но главные вопросы задавали люди из Комитета, которые вели большую игру. А фигура мелкого уголовника со сломанным коленом была в ней всего лишь пешкой. Никаноров это понимал. И, понимая, чувствовал некоторый осадок на душе. Но работа есть работа. Он выполнил свой долг: проверил, опросил, оформил. Остальное — не его компетенция.

Следователь посмотрел на часы. Скоро обед, затем опять работа. «Интересно, — подумал Никаноров, — что там было, в этой шпионской камере? За кем сейчас охотится Морозов? На кого их вывел Сивцов?» Старший лейтенант понимал, что этого, он, скорее всего, никогда не узнает.