Кольку они заметили издалека. Такая у ребят выработалась привычка — замечать все издалека. Очень нужная для случаев, когда требовалось убраться с чужих глаз и не отсвечивать.

Николай шел неторопливо, изредка поправлял светлые волосы, которые ерошил весенний ветер. Командирская сумка-планшет покачивалась сбоку в такт шагам.

Странно, — заметил Димка. — Сумка пустая. А зачем тогда взял?

— Странно, — почти одновременно с ним сказала Любка. — Только сейчас обратила внимание: его мама темненькая, Верунька вообще как настоящая цыганочка, а Колька светлый, как одуванчик.

— А чего это ты только к Кольке приглядываешься? — обиделся Димка, на что Любка показала ему язык.

Николай подошел, снял сумку и устроился на ней на крутом обрывчике к Грязнушке, и все это с таким видом, словно заранее договорились тут встретиться.

— Повесили носы, юные коммунисты-разведчики? — хмыкнул он.

— Есть из-за чего, — серьезно сказала Любка. — Митя говорит, большевики и народ, и лично нас предали. Поманили сказкой о рабоче-крестьянской власти и предали.

— Угу, — никак не обозначил своего отношения к страшным словам Колька. — И как думаете дальше жить?

— Да уж проживем! — с вызовом сказал Димка. — Сейчас — совсем не то, что два года назад! Сейчас мы, считай, взрослые! Найдем, где пристроиться, не пропадем! Наших младшеньких только жуть как жалко!

Колька молча кивнул, принимая слова к сведению, и уставился на мутную воду Грязнушки. Ранней весной речушка полностью оправдывала свое название, всю грязь с Болотного конца в себя принимала, и еще с Трикотажки в нее текло всякое. Грязнушка и есть.

— Коль, а сам-то ты что думаешь? — неловко спросил Димка.

— Я-то? Да ничего. Буду жить. Во вторую трудовую школу пойду доучиваться, там в пионеры вступлю, потом, наверно, и в комсомольцы, если примут.

— Сдался, да? — тут же возмутился Димка. — Склонил голову и, как все, в пионеры? Простил предательство?

Колька задумчиво усмехнулся, и Димке стало слегка неуютно. Знал он, отлично знал своего друга! После таких вот усмешек такое иногда выдавал Колька, что от стыда сквозь землю хотелось провалиться.

— Давай разбираться с обидами на большевистскую власть, — вздохнул Колька и подобрал с земли маленький прутик. — Мы же не дети, взрослые. Царя скинули не большевики, согласны?

Колька оглядел молчащих друзей.

— Значит, согласны. Что империя к тому времени сама рассыпалась, думаю, тоже спорить не станете. Царь отрекся, в стране разброд, солдаты с фронта целыми полками бегут. Эсеры сказали — землю крестьянам. И большевики подхватили. А страна у нас крестьянская. Конечно, крестьянам хочется земли, они же с нее живут. Вот и встала страна за тех, кто ту землю крестьянам пообещал.

— А потом продразверстки! — выкрикнул Димка. — Разве ж так землю отдают⁈

— Помолчи, Димка, — вмешался Марат. — Мы тебя выслушали. Теперь пусть Колька говорит.

Колька черкнул на земле кривую галочку и серьезно посмотрел на друзей:

— И вот тут у большевиков был выбор. Можно рискнуть и власть взять. А можно отступить, сказать, что еще не время. Допустим, не стали бы брать власть большевики и эсеры, и анархисты с ними. К кому она бы ушла? К тем же, кто уже страну до развала довел, кто показал, что не способен страну спасти. И тогда Россия кончилась бы. И большевики решились на захват власти. Понимали, отлично понимали старые революционеры что не готова Россия для новой жизни, что сто лет ей еще до социализма расти — а что делать? Что делать, Димка?

Димка опустил глаза и промолчал. Не было у него достойного ответа. Да и сказал же Марат молчать.

— Вот так и получается, что вроде выбор был, а на самом деле не было. И любое решение к худшему вело. В шахматах это цугцвангом называют, а в жизни — катастрофой.

Значит, разобрались, почему большевики взяли власть. Смотрим дальше. А дальше большевики свои обещания выполнили — землю отдали крестьянам, заводы рабочим, и везде награбленное разграбили. Лучше от этого стало? Нет, и не могло стать лучше. Потому что земля как родила плохо, так такой же и осталась. И заводы как были отсталыми и опасными, лучше не стали. Железо — оно железом и осталось, хоть кто им владей. Так что большевики обещания поначалу честно выполнили. А стало жить намного хуже. Потому что страна сама с собой воевала. Лучших людей на фронтах Гражданской перебили, промышленность сильно разрушили, и лошадей во множестве на фронта забрали, где их и поубивали шрапнелью. Конечно, большевики могли бы сдаться, чтоб свои в своих же не стреляли. Но кто бы тогда к власти вернулся? Те, кто страну до ручки довел. Так что не сдались большевики, а всех мобилизовали, лучшие свои полки в землю положили, но власть удержали.

— Вот тут бы и начали строить светлое будущее, никто ж больше не мешал, — угрюмо сказал Димка, не вытерпев молчания.

— А некому, Димка, — усмехнулся Колька. — И тогда было некому, и сейчас. Все, кто управлял государством, все, кто руководил заводами, хлебными закупками, банками, железными дорогами и речными да морскими судами — все они врагами новой власти оказались. А они врагами и были. Они же страну до ручки довели, не забываем. А у новой власти и потери в руководстве огромные — лучшие из лучших на Гражданской погибли. Как управлять государством, кому? И тут у большевиков снова был выбор…

Друзья завороженно проследили, как на земле появляется очередная галочка.

— … и выбор был простой. Доверить руководство страной самому народу, как о том большевистская теория говорила. Или взять руководство в свои большевистские руки и учиться править самим. Вот как вы думаете: тетки с Трикотажки — они хотя бы знают, откуда на их фабрику сырье везут, по каким ценам и у кого закупают и какие при этом договоры составляют? Или, может, слесари да токари понимают, как завод всем необходимым для работы обеспечить и потом продукцию по стране распределить? Или, может, крестьяне сами новые сорта выведут да районирование сделают? Да крестьяне и слов таких не слыхивали. А рабочие умеют на станках работать, управлять — совсем другая профессия. А управителей-то и нет. Вот так и получилось, что бывший механик с Донбасса стал бороться с бандитизмом, ничего в этих делах не понимая. Сам товарищ Артем — умный, честный и ответственный, но сколько бед он наворотил по незнанию — только мы с вами видели. Но в ВЧК хотя бы работа несложная, дави контру — вот и все дела. А вот как взялись товарищи большевики производственными связями управлять, тут все и посыпалось. И не управлять нельзя, и управлять не получается. Снова цугцванг.

— Ну и нечего было браться, если не умеют! — непримиримо буркнул Димка.

— А кому ж еще? — укоризненно напомнила Любка.

— Ну как-то же за границей справляются без большевиков! — разозлился Димка не на шутку. — Не разваливаются страны! И промышленность работает! Локомобили откуда везем? Из Англии, из Германии! И за станками куда товарищ Артем отправился⁈

— Так за границей всегда получше жили, — примирительно сказала Любка. — Там и грамотности побольше, и промышленность. Не брыкайся, Митя, уж я это точно знаю. В России и жили похуже, и в Гражданскую разрухи добавилось.

— Вот именно потому я и иду в трудовую школу, — спокойно продолжил Колька. — И пионерским делам буду отдавать все свои силы. Потому что сил у России на большее просто нет. Не получилось у большевиков даже с политехническими школами. Мечтатели они хорошие, а руководители плохие. Не подумали, что не потянет страна связку заводов со школами, нет у нас таких людей, которые организовали бы, и еще долго не будет — слишком сложное это дело. И пионерия больше на детскую игру смахивает, а за счет массовости движение вовсе скоро выродится — но и на настоящее детское движение нет людей у страны и еще долго не будет. Зато будет очень много проходимцев и приспособленцев. Решила партия резко увеличить свою численность, все они туда и хлынули. И черных дел понаделают столько, что век не исправим. И не увеличивать партию нельзя, кто-то должен страной управлять. И здесь цугцванг. Все я понимаю, ребята.

А ребята молча смотрели на Грязнушку. Мрачную картину нарисовал Колька, страшновато в такое будущее смотреть.

— А сейчас вроде снова выбор есть, — вздохнул Колька. — Можем отступить надолго, может, даже на сто лет. Пришел НЭП, а вместе с ним пришли и иностранные деньги, и товары. С нэпманской Россией мир готов торговать, нэпманская Россия для капиталистов, считай, своя, родная. Пошла продукция из деревень потихоньку, немножко отступил голод. И товары пошли от артелей да фабрик, и кредиты иностранные в залог на наше золото. Только вместе с НЭПом и купчики вернулись. Если отодвинуться от власти — следом за ними полиция придет купчиков защищать. А там они и до руководства государством дотянутся. И вернется Россия в свою прежнюю колею нищей и голодной окраины цивилизованного мира. А потом вовсе исчезнет, как чуть не исчезла в семнадцатом.

— Что ж получается, Колька? — дрогнувшим голосом сказал Димка. — Со всех сторон плохо, да? А куда ж тогда идти?

— В светлое будущее, — серьезно ответил Колька. — По самому краешку над пропастью. И раз за разом будем выбирать из худших — наименее худшее. Сейчас наименее худшее — временный НЭП, как и предупреждал товарищ Артем. Ну, такая вот дорога у России — из катастрофы в катастрофу.

— А дойдем?

— А не знаю! — весело отозвался Колька. — У России часто выбор появляется, но выбираем-то не мы. Мы люди маленькие, только за себя отвечать можем. Ну, кто со мной в светлое будущее?

— Я, — тут же сказала Любка нежным голосом. — Я от тебя, Коленька, никуда, так и знай.

— Тили-тили-тесто, жених и невеста! — ревниво поддразнил Димка.

— Дурачок ты, Митя, — улыбнулась Любка и обняла друга за плечи.

— Тили-тили тесто, жених да невеста! — тут же хором грянули Марат с Левкой.

— Сами дураки! — огрызнулся Димка и покраснел.

— Забавно: дурачок и дурак вроде слова одинаковые, но до чего разные! — заметил Лева. — Особенно, когда ты, Любка, их говоришь. На такого дурачка, пожалуй, и я бы согласился.

— Ага, разбежался! — буркнул Димка и прихватил девушку за талию.

Левка рассмеялся и обнял Любку с другой стороны. А ему на плечи положил свою крепкую руку улыбающийся Марат. Колька ухмыльнулся и без сомнений устроился рядом с Маратом.

— Ну, пошутили, будущее свое определили, теперь о делах серьезных, — заявил он.

— Ох! — вырвалось у Димки. — Так это мы шутили⁈ А что ж тогда серьезное?

— Слушайте сюда! — понизил голос Колька. — С товарищем Артемом я переговорил. Он товарищ хоть малограмотный, а умный, мои доводы принял. Отряд юных коммунистов-разведчиков решено перевести на нелегальное положение. Растворимся в Коммунистическом Интернационале Молодежи, недавно в Вене был учредительный конгресс, вот под них и замаскируемся. Младших вывезем в санаторную школу для детей революционеров, есть такая при обществе старых большевиков. И располагается недалеко отсюда, в бору за любкиной деревней. Воздух там, говорят, целебный. Товарищ Софья соответствующую бумагу от ВЧК получила. Там они и жить будут, и учиться. Под видом сирот бойцов революции.

— А на самом деле? — спросил Марат.

— И на самом деле они все — сироты. А мы после школы будем к ним приходить и проводить специальные занятия по прежним программам. Мы ж у них старшими групп так и останемся. В город из санатория каждый день грузовик ездит за продуктами, подвезут.

— А деньги для занятий, оборудование? Там много чего требуется. Отмычки. Грим. Карты топографические. Инструменты, оружие…

— Что ж мы, два года в секретных делах — да учебу деньгами обеспечить не сумеем? — удивился Колька.

— А как с режимом секретности?

— А пионерская организация для чего? Устроим турпоход в лес, а там в шалаш и… А физические тренировки можно под лечебную гимнастику замаскировать, или под цирковой кружок.

— А неуспевающих как отчислять? — усомнилась Любка. — Обидятся и разболтают про спецподготовку кому не надо.

— А мы не будем отчислять. Просто тех, кто не тянет, переведем в одну группу — и выведем ее из серьезных дел. Они будут считать, что по-прежнему в КИМе, а на самом деле будут просто пионерами. Если и болтанут потом чего — скажем, наводили секретности для интересу, вроде такая у нас была игра. В эту же группу и детей революционеров стоит определить, которых туда будут привозить.

— Нормально, — оценил Димка. — Товарищ Артем из Берлина вернется, а у нас уже новая группа разведчиков подготовлена.

— А не факт, что он вернется, — ровным голосом сообщил Колька. — Я ему посоветовал там остаться. И маме то же самое сказал. Они обещали подумать.

— Колька!

— Что — Колька? Мы товарищу Артему крепко помогли информацией, в результате он и сам уцелел, когда чистили ВЧК от фракционеров, и маму сумел из-под удара вывести за границу. Но товарищ Артем — не политик. Командир особого отряда ВЧК по борьбе с бандитизмом — это он еще потянет, а в политике его съедят. Примкнет к кому не надо и сгинет в очередной чистке. Если что, пусть лучше послужит революции за границей.

У Любки вдруг понимающе сузились глаза.

— А твоя мама — она случаем не в Иностранный Отдел переведена, а Коленька?

— Я этого не говорил. А вы этого не слышали.

— И чьи мы тогда разведчики, если товарищ Артем не вернется? — недоуменно спросил Димка.

Колька криво усмехнулся:

— Группы старых большевиков, чьи же еще. Они революцию начинали, кому доверять, если не им? Товарищ Артем оставил надежного человека для связи. Но он будет знать только меня. Извините, ребята, в партию сейчас много всяких налезло, как бы до нас не добрались. Всеми рисковать я не имею права. И насчет всех… Левка, тебе с нами в трудовую школу не стоит идти. Ты же музыкант. Ты своей музыкой партии больше пользы принесешь, чем мы все своей разведкой. Есть в Москве курсы при консерватории, общество старых революционеров тебе направление даст и стипендию назначит, через Соцвос оформят, все чисто будет, никто не подкопается…

Левка задумчиво опустил голову.

— Левчик, мы все равно разойдемся своими путями через два года, — настойчиво сказал Колька. — Просто ты — первый. Ты делу революции отдал столько сил, что не всякому взрослому по плечу. Нам тебя упрекнуть не в чем.

— Прав Колька, — пробормотал Марат. — Пора уж тебе пожить мирной жизнью. И мне легче будет. У меня же никого, кроме тебя, нет. А ты когда уходил играть на ночные пьянки руководства ВЧК, ты же по лезвию ножа там ходил! А я же…

Марат сглотнул и замолчал. Потом достал из кармана небольшой пистолет и неловко сунул в ладошку Левке.

— На всякий случай, братишка, — со смущенной улыбкой пояснил он. — Это я… с одной эсеровки-боевички снял. Все рвалась на митинг с товарищем Кировым, ну и… он дамский, но для скрытного ношения самое то.

Левка ответно усмехнулся. Сунул руку в карман. Блеснули на весеннем солнце костяные накладки на рукоятке изящного револьвера.

— Лариса Рейснер, — пробормотал Левка. — Красивая была женщина, буйная. Валькирия революции. Она на людях предпочитала вообще-то маузер, а этот у нее для души был… и для спальни еще. Но выпила сильно и потеряла. А я там внизу играл как раз… Держи, Марат.

— Ну, началось… — протянула Любка. — Митя, тебе пушку подарить?

— А давай! — обрадовался Димка.

— А утащишь?

— От тебя — хоть трехдюймовку!

И осекся Димка, замолчал растерянно. Потому что Любка действительно протянула ему свой «бульдог», который ей минимум дважды спасал жизнь.

— Так я, так мне ж нечем… — пробормотал он в смятении.

— Дурачок ты, Митя, ничего в жизни не понимаешь. Держи, пока не передумала.

— И-и, хором! — радостно скомандовал Колька.

И над Грязнушкой грянуло весело и звонко:

— Тили-тили-тесто, жених и невеста!

А потом они просто плакали перед расставанием. Потому что революция — она такая, в ней слезы и радость рядом, а смерть так и вовсе всегда над головой.

Конец первой части.