В год, последовавший за «просьбой» товарища Артема, дни свернулись в тугой клубок да как покатились! Множество дел навалилось на детские плечи ребят, да таких, что и взрослые не вынесут, и самым трудным, требующим времени и смертельно опасным делом был сбор сведений о руководителях ВЧК да разных партийных товарищах. Казалось бы — делов-то? Прогуляйся по указанному адресу, потолкайся по дворам да послушай, что о начальстве жители судачат, вот тебе и информация. Ага, легко сказать. Оказывается, обзавелись уже руководители личной охраной. Не все, но детям и одного раза чуть не хватило, чтоб засыпаться. Хорошо, неопытные еще были охранники, из рабочих да крестьян. Вот если б бывший полицейский попался, не унесли б ног. А ребята и бывших полицейских потом в охране углядели, и много чего еще удивительного. Как ухитрились? А проснулись вдруг в ребятах и ловкость необыкновенная, и навыки, очень странные для бывших бродяжек. Причем навыки один другого хлеще. То подало голос их неизвестное будущее. Вовремя подало, но уж очень странно. Как высказался недоуменно умница Димка, чтоб это всё взрослым уметь, это надо ж быть одновременно, если касаемо его, профессором математических наук, вором, гимнастом цирковым из самых бесстрашных, артистом подлого жанра травести и мастером неведомого в России хитрого кулачного боя. А ведь так в жизни не бывает же? А у Любки и того страннее набор получался. Любка, ко всему прочему, иностранкой в своем туманном будущем смотрелась, только непонятно, какой именно, потому что одинаково легко понимала все европейские языки и пару каких-то азиатских. И что она вытворяла, иногда у ребят в голове не укладывалась. Одна только ее тайная поездка в личном поезде товарища Троцкого заставила у друзей кровь в жилах заледенеть. А ей хоть бы хны. Она потом и в багажнике машины самого товарища Воскресенского каталась до его роскошной, очень непролетарской дачи, и в салоне мадам Брик в качестве девочки на побегушках отиралась. Много наслушалась в салоне о большевистских начальниках, еще более нагляделась, с тех пор и поселился в ее глазах злой огонек. Так что много ценных да тайных сведений доставили товарищу Артему, иногда таких, что закаленный большевик только хрипел да за наган хватался — это когда про своих непосредственных начальников кое-что узнавал.

Почти все свободное время занимали у ребят дела тайные, так и без них дел хватало, и одно опять же товарищ Артем притащил. Пришел как-то и заявил смущенно, что претензии ему высказали товарищи по партии насчет детской коммуны под руководством товарища Инессы. Мол, понятно, что экспериментальная, очень хорошо, что имени Коммунистического Интернационала — но почему такая маленькая? Пять детей всего. Это и не коммуна получается, а семья не из самых многочисленных. Мол, не устраивает ли таким хитрым образом товарищ Артем сладкую жизнь своей молодой да красивой помощнице? Мол, не началось ли буржуазное разложение у товарища Артема?

Колька, как про обвинения услышал, аж зубами скрипнул. Много чего они разузнали в своей тайной работе и про группу старых большевиков тоже. И что происхождением они почти все или бывшие дворяне, или интеллигентские чада, или детки купцов первой гильдии. Но даже если из рабочих-крестьян — проживали много лет по заграницам, горя российского народа не хлебнули. И что в советской, рабоче-крестьянской Москве — вот странно, да? — все как один имели домработниц, личных водителей, секретарей да адъютантов, отдыхали да лечились в спецсанаториях, проживали в роскошных дачах, отобранных у царских прислужников… Так им ли возмущаться⁈

Но ничего не сказал Колька. Димка — тот много чего сказал, но он такой, чем недоволен, так сразу вслух, а Колька молчалив. Только кивнул да согласился, что правы товарищи старые большевики, не дело это, когда коммуна из пяти послушных ребятишек состоит. И, не успела товарищ Инесса ресницами своими черными хлопнуть, появились в роскошной квартире еще полтора десятка чумазых созданий. И их всех требовалось отмыть, от вшей избавить да от кожных болячек, откормить, приучить к порядку и отучить от криков да толкотни — да за парты усадить. И кто этим всем занимался? Уж точно не товарищ Инесса. Товарищ Инесса только и смогла, что повариху для коммуны нанять, так и ту ребятам пришлось жестко отучать от воровства из детского довольствия. Но ничего, распределили ребята меж собой пополнение, зубы сжали и справились.

И, кроме всего этого, у них еще и учеба же была по гимназической программе. Мало ли что много знали благодаря своей необычной памяти? Много, да не все. Ненужное имеет обыкновение из памяти улетучиваться, вот и половина предметов у ребят совершенно в головах не задержалась, а им вообще-то экзамены скоро в ближней семилетке держать.

А кроме учебы, тренировки проводили — гимнастические и всякие другие, из особо секретных. Потому что знать — это одно, а чтоб сделать, мышцы требуются тренированные, глазомер безошибочный, дыхание мощное и гибкость навроде обезьяньей. И меткая стрельба в тех тренировках занимала ничтожное место. Как сказал Колька, если началась стрельба, значит, задание провалено.

Ну а кроме всего необъятного количества дел — решил Колька, что без детской коммунистической организации их коммуне не прожить. И друзья с ним согласились. У детей должна быть настоящая мечта, к которой стремятся изо всех сил, страдания по сытной да теплой жизни таковую заменить не способны. Что сытная жизнь? Она в коммуне имени Коммунистического Интернационала уже есть. Страна в целом недоедает, но товарищ Артем так хитро дело организовал да оформил — а вернее, и не сам товарищ Артем, а вовсе товарищ Инесса — что питаются дети в коммуне по спецнормам. И проживают в бывшем дворце, по паркету ходят. Тут без веры в светлое коммунистическое будущее быстро скатишься в буржуазное разложение. Потому босяков для коммуны они отбирали сами, и отбирали тщательно. Мечтателей отбирали, честных и справедливых отбирали, и чтоб живой ум в глазах каждого горел. И каждому сообщили на ушко — вступаешь в тайную большевистскую детскую организацию юных разведчиков. Название ей простое — КИМ. Коммунистический Интернационал Молодежи. Так что пришлось и устав организации писать, и программу специальных занятий — и делом юных помощников коммунизма загружать. Самое главное — дела. Без ежедневного личного труда светлое будущее не построить. Так что работали друзья без отдыху и выходных, а частенько и без сна, полтора года одним днем пролетели.

А через полтора года встали они перед товарищем Артемом в светлой зале в своей новой форме «Ротфронт», с юнгштурмовок скопированной, в полном непонимании, для чего их товарищ Артем собрал.

— Значит, так, братцы, — сказал чекист и сердито прочистил горло. — Вы славно поработали. Крепко помогли нашим товарищам, за что от них всех через меня огромная вам благодарность причитается. Но тут вот какое дело… на другую работу меня переводят. Банды мы в Москве в основном выбили, эту функцию от ВЧК передают уголовному розыску, а нашу службу расформировывают. Что касаемо меня… тяжелую промышленность надо восстанавливать, и восстанавливать срочно. Партия решила продать за рубеж часть Алмазного фонда, золотые украшения религиозного содержания и на вырученную валюту закупить в Германии станки. Позарез нужны станки, вот такие сейчас приоритеты! Ну а где алмазы да золото, там особый пригляд нужен. Так что еду я, братцы, по линии ВЧК-ОГПУ в Берлин. Важное дело поручила мне партия, ответственное. Только проверенным товарищам можно доверить операции с валютой, сами должны понимать. Ну и… товарищ Инесса тоже со мной. И сработались крепко с ней, и дело свое она очень хорошо знает. Поезд до Бреста вечером отходит, так что соберемся сейчас, посидим на дорожку, и в путь втроем. Верунька, понятное дело, тоже с нами, нельзя маленькой девочке без мамы, никак нельзя. Ну а вы, братцы…

Товарищ Артем вдруг замолчал, как будто застыдился чего.

— Хлеб в печи, вода в ключах, а голова на плечах, — тихо сказал Колька странные слова. — Мы понимаем, товарищ Артем.

— Понимаете, да не то! — сердито огрызнулся чекист. — Не бросаем мы вас! Вы же в коммуне? Так остается коммуна! Товарищ Софья будет ею руководить, проверенный и ответственный партийный товарищ! А учиться будете во второй трудовой школе, вас уже и в списки внесли! С ровесниками познакомитесь, друзей заведете! А коли такие активные, так и поможете с пионерией, большевистских вожатых там дюже не хватает! Заодно выбросите из головы ваши детские идеи об особом детском движении! У нас рабоче-крестьянская власть, и ежели пионеры, так для всех! Приказ партии — все детские организации объединить! И не делайте мне честные глаза, знаю я, как вы в свою коммуну самых лучших выбирали!

— Мы понимаем, товарищ Артем, — тихо повторил Колька. — Можно мне с мамой и сестренкой попрощаться?

— С чего это нельзя? — буркнул чекист. — Ты меня зверем не выставляй, не выставляй! И попрощайся, и проводи, все по-человечески… а не как у вас!

Товарищ Артем на прощанье погрозил ребятам кулаком и ушел вместе с Колькой на женскую половину коммуны, и уже там загремел его напористый и уверенный голос.

А ребята остались, точно громом пораженные. Нет, они точно знали, что гром тут ни при чем, что убивает небесный электрический ток, но уж очень похоже было. Бумм — и в голове пустота.

— Ребята, а пойдемте гулять? — предложила Любка. — Просто гулять? Когда мы последний раз все вместе гуляли, чтоб не бежать, не спешить?

Димка фыркнул, Марат согласно кивнул, Левка мягко улыбнулся, но никто не возразил, и они отправились гулять. Не сговариваясь свернули к фабричной стороне и пошли не спеша. Проводили взглядами звякнувший переполненный трамвай, прошли мимо трехэтажного здания бывшей женской гимназии, а ныне второй трудовой школы, в которой им предстояло учиться, пропустили открытый автомобиль с важным дядькой на заднем сиденье, два грузовика с курсантами Высших командных курсов… На них поглядывали с ленивым интересом, все же ротфронтовская форма была еще в новинку, но в каких только одеждах не щеголяли москвичи, так что ребята выделялись из массы не очень сильно.

Путь оказался далек, все же велика Москва, но куда им теперь торопиться? Так что в результате они оказались на Сенной, посмотрели на серое здание трикотажной фабрики в ее конце, свернули в знакомый проулок, дошли до берега Грязнушки… и остановились. Воспоминания нахлынули и закружились над ними, как листопадная метель.

— Как будто не уходили, — тихо сказала Любка. — Болотный конец все такой же, и даже наш барак вон стоит. Давно должен завалиться, сгнил весь, а стоит. Вон и мосток в мою деревню. Сходила бы, да померла уже бабка, а больше родни там нет.

— А вон и концовские собираются, — в тон ей сказал Димка. — Щас как подойдут, и получим по мордасам. Все как раньше, вот-вот разрыдаюсь.

— Да наших обидчиков здесь, поди, и нет никого, — улыбнулся Левка. — НЭП же, работы в артелях хватает, старшие все при деле. А это новое поколение шпаны. Подросли.

— Не о том говорим, — обронил веско Марат.

— Так скажи о том! — тут же взъерепенился Димка.

— Сам и скажи. Ты у нас профессор.

Димка возмущенно хрюкнул, но задумался. Спор — оно дело хорошее, но несерьезное, а если серьезно — самый мощный ум действительно у него. Ясный ум ученого, точный и цепкий ум купца. Но и обида, и злость — тоже у него. Такой уж характер.

— И скажу! — зло проговорил он. — Только длинно скажу! Для краткости — это надобно конспект составить, а бумаги нет. Слушать готовы? И вот что я скажу: помните, как именно на этом месте свою судьбу определяли? Помните, как решили с новой властью заодно быть, потому что она — народная? Я вот хорошо помню. И что? Два года мы отдали новой власти. Честно бились за светлое будущее, кровь проливали, вон у Любки со щеки шрам так и не сошел, и Левчик пулю едва не словил. Да и каждому из нас досталось. Но знатно проредили бандитов, спокойнее стало в Москве. А новая власть нас обманула. И не только нас — всех.

Димка замолчал и обвел серьезным взглядом товарищей. Никто не возмутился, слушали друзья молча и внимательно.

— Разве ж так народная власть должна поступать? — с горечью сказал Димка. — Посмотрите — Болотный конец как стоял, так и стоит, ничего в нем не изменилось. Лучшие из рабочих головы в Гражданскую сложили за светлую жизнь, а где она на Болотном конце, та жизнь? Только грязь, да пьянки, да голод, все по-прежнему. А по деревням вообще мрак и обман, не зря столько восстаний было. Уж сколько лет народной власти, а накормить народ не спешат, и жилье хорошее давать не спешат. Говорят — не получается. А за что тогда бились? Чтоб снова купчики да фабриканты вернулись? Чтоб снова им все, а рабочим ничего? Получается, что так. А вместе со всеми и нас обманули. Мы же… в светлое будущее шли. А пришли в НЭП. Новые начальники по Москве в машинах разъезжают, надутые, важные — а управлять-то и не умеют. Станков у них нет. Хлеба нет. Жилья для людей нет. Ничего нет. Школы — и те организовать не смогли, а нам в ней учиться. Ну а лично товарищу Артему лично от меня большой привет с кисточкой. Мы же ему прекрасную службу в ВЧК обеспечили, а он подхватил красавицу Инессу Павловну под ручку и за границу на новую работу. И что с нами теперь будет? Товарищ Софья — она откуда? Из Соцвоса. Ее ручками кривое образование в стране делалось. У нее ни денег, ни власти от ВЧК нет. Она нашу коммуну быстренько с Серпуховской объединит и ручки умоет. И попадут наши младшие кимовцы в кабалу к шпане детдомовской. А мы им светлое будущее обещали. Лично я и обещал. И даже показали краешек его. Вот это меня больше всего давит. Тошно, аж жить неохота. Мы то что, мы, считай, взрослые уже. Марат в кузницу работать пойдет, я, понятное дело, к торговле примажусь, Левчик будет играть по ресторанам, как и раньше на заданиях под прикрытием играл — а младшие как? А что делать дальше, я не знаю. Вот. Что хотел, я сказал, можете ругаться.

— Товарищ Артем приказал учиться, — задумчиво заметила Любка. — Учиться руководить страной правильным образом… и с пионерией просил помочь.

— Дурацкая затея! — отрезал Димка. — Любая массовая организация — дурацкая затея! Мы, кимовцы, тем и сильны, что на два десятка человек у нас и преподавательница была из лучших, и командиров групп аж пятеро, и все идейные, опытные и ответственные — это я про нас, если не поняли. И силовая поддержка от ВЧК немало значила. И дело у кимовцев, настоящее серьезное дело! Мы — разведчики партии! Мы — лучшие! Мы кимовцев специально по всей Москве подбирали и специально к серьезным делам готовили! А что такое пионерия? Ты пионер, я пионер, и вон те воришки с Сухаревки, и бандюки из «портовых» — тоже пионеры⁈ Мы с ними насмерть бились, а они теперь пионеры?

— В пионеры, говорят, не всех принимают, — тихонько заметил Лева.

— Это сейчас не всех, — криво улыбнулся Димка. — Но я уже понял, как рабоче-крестьянская власть действует. Власти надо, чтоб мы в одной куче были. Так руководить легче. А вот сколько ты, Лева, в пионеры бы взял с нашего Болотного конца? Молчишь? Помнишь, как они над нами издевались толпой? То-то и оно. Из них строители светлого будущего никакие. Да и — а чем пионеры займутся? Игрой, вот чем! Мы-то взрослые, знаем, что пионерия со скаутов скопирована, а скауты и есть игра обеспеченных детей на природе. Так светлое будущее не построить! Любка… а ты чего лыбишься? Я что-то неправильно сказал?

— Вспомнила, — сказала Любка и засмеялась. — Вспомнила, как ты здесь вот так же митинговал. А потом пришел Колька и сказал, что надо делать.

— И попал пальцем в небо! Предала нас его народная власть!

— Не совсем, — рассудительно сказал Марат. — Мы начинали с Грязнушки, голодные и разутые-раздетые, а сейчас? Сытые, в ротфронтовках, в крепкой обуви. И живые. А сколько босяков по зимам загнулось?

— Спорим, Димка, что и сейчас то же будет? — весело предложила Любка. — Придет Колька и скажет, как жить дальше!

Димка хмыкнул, открыл рот, чтоб возразить… почесал затылок и усмехнулся.

— Я, конечно, люблю спорить. Но не дурак. Не буду я с тобой, Люба, спорить. Так, на всякий случай.

И они все негромко рассмеялись.