Колька вошел в классную комнату и прислонился плечом к косяку. Совсем как когда-то перед серьезным разговором с мамой об их будущем. Вроде и недавно это было, а изменилось с тех пор решительно все. Не в сыром бараке они теперь прозябают, а в левом крыле господского дома купцов Лепешниковых. Пять комнат выделено под детскую коммуну, две печки стоят, изразцами поблескивают, и дров в бывшей дворницкой сложено столько, что на ползимы хватит, а потом товарищ Артем прикажет — и еще привезут. Комнаты светлые, просторные, одна под занятия отведена, и у девочек своя имеется. Стоит коммуна на довольствии в самой ВЧК, организации серьезной и могущественной, потому пайки сытные, и товарищ Артем еще от себя добавляет. Если б бог существовал, Колька так бы и сказал — рай. Но бог себя не проявляет совершенно, и потому всем в коммуне понятно, что не рай это вовсе, а первый шаг к светлому будущему. Как и обещали большевики. Правильную ребята выбрали дорогу.
Женщина у грифельной доски развернулась и уставилась строго и требовательно.
— Звали, мама?
— Николай, у меня к тебе серьезный разговор. И не стой в дверях, как будто собрался сбежать! Это некультурно!
Колька незаметно вздохнул, отклеился от косяка и уселся за парту. Хорошая парта, дореволюционная, грузчики замучились тащить. За ней и правнуки будут учиться, если страна не сгинет в военном огне.
— Разве мы плохо учимся?
— Вы хорошо учитесь, Николай. Слишком хорошо. Надеюсь, ты понимаешь меня?
— Нет, мама, совсем не понимаю, для чего разговор, если учимся хорошо.
Инесса Доливо раздраженно тряхнула черными кудрями. Вот же… весь в прадедушку! Не понимает он!
— Николай… ты сказал — Люба из деревенских, Дмитрий приказчиков сын, а Марат и Левушка вообще из бродяжек безродных. Ты ведь меня обманул, Николай. Нехорошо родную маму обманывать, я ведь вам только добра желаю.
— Продолжайте, мама.
И в голосе мальчика вдруг такой холодок проскользнул, что у женщины разом пропал весь напор. Она заняла учительское место и уставилась грустно на своего сына, так быстро, так невозможно повзрослевшего.
— Коля, вы слишком хорошо учитесь. Может, ты еще не знаешь, но для успешной и сложной учебы — а я вам даю гимназическую программу, очень непростую на самом деле! — так вот, для успешной учебы необходимо развитое мышление. Тренированное предварительной учебой же. Коля, твои друзья раньше где-то учились и приобрели очень неплохую подготовку. Теперь понимаешь?
— Вы это Левке скажите, — усмехнулся Колька. — Кто ему вчерась грозился указкой за ошибки лупить, не вы?
— Не вчерась, а вчера, не коверкай язык, Николай! И про указку — это я не всерьез, а с отчаяния! И… Коля, ты снова меня сбил с мысли! Николай, твой Левка, конечно, безобразно пишет. На русском. Только он за пианино как сел, сразу заиграл. И не что-то уличное заиграл, а «Фантазии» Алябьева…
— Левка — он такой, — спокойно кивнул Колька. — Талантливый. Он любую мелодию на слух ловит и на любом инструменте может повторить.
— … и с нот. Нотную грамоту талантом не объяснить. Ее учить надобно.
Колька молча уставился в окно.
— Николай, — неуверенно сказала женщина. — У твоих друзей… непростое происхождение, да? Я понимаю, почему вы это скрываете, мне просто обидно, что скрываете и от меня тоже.
Колька вдруг оживился.
— И кто мы, по-вашему?
— Что значит — «мы»? Ты, Николай, понятно кто!
— Нет, мама, говорите и про меня тоже. Чтоб иметь полную картину перед глазами.
— У тебя, Николай, что отцовские, что прадедушкины черты прямо в глаза лезут! — фыркнула женщина. — Лгун, обманщик, ловелас и вертопрах… пытливый исследователь и ученый, путешественник и военный… о, в тебе много чего намешано, и всего с перебором! Все вы, Доливо, таковы — гениальные мерзавцы, невозможно не влюбиться…
Женщина спохватилась, что говорит лишнее, и замолчала.
— Димка? — подбодрил хмуро Колька.
— А Дмитрий так на меня смотрит, когда я геометрию разъясняю! Я себя подготовишкой чувствую! Мальчик явно из профессорской семьи, и это не скрыть!
— Любка?
— А Люба…
Женщина невольно оглянулась на прикрытую дверь и понизила голос:
— Даже и не знаю, что о ней думать, Николай. Я на днях слышала, она песенку напевает. Посуду моет и поет, тихонько так. На испанском. Николай, я в смятении. Пусть я не знаю самого языка, но уж принадлежность определяю точно, как и то, что чисто она поет. У девочки произношение, как будто она в Кастилии детство провела. В испанском, чтоб ты знал, такие звуки имеются, которых в русском нет, такое не подделать. Коля… мне такие мысли в голову приходят, что становится страшно. Она дочь дипломата, да? Коля, если ее услышит кто — несдобровать ни ей, ни всем нам.
— Я Любке уши оборву, — хмуро пообещал Колька. — Заречется петь что попало. Все, кроме матерных частушек, на всю жизнь позабудет… Левка?
— Наследник бессарабских господарей, — усмехнулась женщина. — Понимаю, что звучит дико, но…
— Пойдет. Марат?
— Ну, он при путейских инженерах рос, тут не ошибешься. Влюблен в железки.
— Вот и хорошо, вот пусть так оно и будет, — совершенно серьезно сказал Колька.
— Так… истина, выходит, еще опаснее? Коля… а куда ж еще опаснее⁈ А…
— Главное, чтоб товарищ Артем чего не надо не заметил. Или он, по-вашему, тоже непонятный?
Инесса Доливо невольно усмехнулась. Товарищ Артем… ее самый бестолковый, но самый старательный ученик.
— Нет, товарищ Артем именно тот, кто и есть. Малообразованный механик с донбасских шахт, руки корявые, лоб непрошибаемый. А туда же, государством норовит править. Такие, как он, страну к краху приведут быстрее и вернее любого предателя… Только ему самому моих слов не передавай, обидчивый он, словно мальчишка.
— И вертите вы им, мама, словно мальчишкой, — неодобрительно сказал Колька. — Подведете под неприятности.
— Николай!
— Я тринадцать лет как Николай и хорошо понимаю, в какой стране живу. А вы, мама, выходит, не очень понимаете. Вы зачем у товарища Артема пианино выпросили? А он и рад вам угодить. Или не знаете, что половина сотрудников в ЧК — из рабочих? Они буржуазную культуру всем сердцем ненавидят. Потому что работали, как проклятые, на заводах, когда благородные на балах кружились. Вы бы еще его бальным танцам взялись учить, совсем кисло получилось бы. Знаете, как оно в ЧК называется?
— Буржуазное разложение, — вздохнула женщина. — Конечно, знаю, я же там работаю. Но, Николай, пойми и ты меня! Пианино — это же обязательная принадлежность любой культурной семьи! Без пианино в доме нет понимания классической музыки, а…
— Не нужна большевикам классическая музыка. У них государство рабочих и крестьян.
Женщина неожиданно жестко усмехнулась:
— А вот тут ты, Николай, очень сильно заблуждаешься. Государство рабочих и крестьян, говоришь? Так главное в твоем утверждении — что государство есть. А если есть государство, то есть и прослойка людей, этим государством управляющая. И этим людям потребуются и образование, и культура, и пианино — и в том числе бальные танцы. Поверь мне, я хорошо успевала по истории и знаю, что не первый это переворот в мире и не последний, и всегда государство возрождало в победителях привычную форму правления.
— И рабочие будут осваивать бальные танцы?
— Рабочие, может, и нет, а товарищ Артем — обязательно будет. Это ведь уже началось. Я работаю в аппарате ЧК и вижу: начальники отделов через одного дальше церковно-приходской школы не продвинулись, а вот жены и подруги их уже, как и секретарши верные — все как одна из наших. Понимают бывшие рабочие, что без образования да без культуры государством управлять не получится, вот и приобщаются хотя бы через жен. Скоро вечерние приемы начнут устраивать. Вот увидишь.
— И вы, мама, значит, при товарище Артеме? Как все неплохо устроилось, верно, мама?
— Николай!
Тяжелые шаги они услышали одновременно и замолчали. И скоро в дверь протиснулась широченная фигура в кожанке и лихой кожаной фуражке с алой звездочкой. Чекист огляделся и весело спросил:
— Что за шум, а драки нет?
Инесса Волина, в замужестве Доливо, смутилась, не зная, что ответить. Если здоровяк ничего не слышал, так это одно, а если слышал, тогда как?
— Мама объясняет мне, что без образования и культуры не может быть правильного управления государством рабочих и крестьян, — ровным голосом сообщил Колька.
— Как складно говоришь! — восхитился чекист. — Ну стервец! Хоть на митинг выставляй! Только прошло время митингов, сейчас не горланить требуется, а решать массу неотложных вопросов! И без образования, права твоя мама, никак в этом деле не обойтись!
Товарищ Артем сдернул фуражку и лихо кинул ее на вешалку. Попал и довольно заулыбался. Потом уселся за парту, расстегнул кожанку и жалобно вздохнул:
— Не хватает грамотных людей, товарищ Инесса, архисильно не хватает! Куда ни сунься — нехватка квалифицированных кадров страшная! Инженеров для заводов нет! Путейские специалисты по стране разрываются! Но заводы — то хотя бы понятно: привлекли старые кадры, приглядывать за ними проверенных большевиков приставили, справляемся понемногу. А вот с банковским делом как? Там же все — буржуи заклятые, ни одного классово близкого, ни одного сочувствующего! А без банков и заводы не могут работать, вот какая петрушка обнаружилась!
— Ай-ай-ай! — ядовито сказала женщина. — И надо было свергать ненавистное самодержавие, ломать государственную машину, чтоб через четыре года признать, что без государственной машины государство никуда не едет!
— Ну, самодержавие не мы свергали, без большевиков управились, — хмуро сказал чекист. — Что нам в руки досталось, с тем и работаем. А государственную машину сломали, признаю — и правильно сделали.
— Так зачем же сломали, если без нее ехать не можете⁈
— Вам, товарищ Инесса, честно сказать или чего поприятнее? — тяжело глянул чекист.
— Честно, разумеется.
— А ежели честно — старая государственная машина нас к старому и вывезла бы. А старого мы… нахлебались. Вы лично, может, и нет, а рабочим да крестьянам лихо приходилось.
— Но ведь невозможно государством управлять без государственного аппарата, товарищ Артем, — уже серьезно сказала женщина. — Вы же неглупый человек, неужели не понимаете?
Чекист вздохнул и словно уменьшился в размерах.
— Будем новое государство строить, более справедливое, иного нет у нас пути, товарищ Инесса.
— Ну да, сначала убили половину России на своей гражданской, развалили страну, а теперь спохватились…
— А нам позволили бы мирно власть взять? — криво усмехнулся чекист. — То-то и оно. Я, собственно, почему пришел-то…
— Товарищ Артем! — неприязненно сказала женщина. — Вы снова⁈ Говорили ж уже! Прекратите использовать детей в ваших темных делах! Почему у Любы появился шрам на лице? Как вы могли такое допустить?
— Отбивается контра, — хмуро сказал чекист. — Но ничего, всем воздадим. И за лицо любкино, и за погибших товарищей, за каждого поименно!
— Мама, мы не дети, — тихо сказал Колька. — Свою судьбу сами выбрали. Вместе со страной пойдем сквозь огонь, потому что другой страны у нас нет.
— Николай, вы — именно дети!
Чекист смущенно кашлянул.
— Товарищ Инесса, я вообще-то к вам пришел. Мне по партийной линии добавили поручение, в комиссии по реформе образования заседаю. А я ж в етом самом образовании… на уровне ученика приходской школы, сами знаете. Но дело делать надобно! Так вот… что за зверь такой «политехническая школа» — надеюсь, хотя бы вы знаете?
— Знаю, разумеется, — озадаченно сказала женщина. — И в чем у вас проблема?
— Во всем у нас проблема! — грохнул кулаком чекист по парте. — А более всего — в знаниях! Можно, я отправлю к вам одного нашего проверенного партийца? Обещаю, товарищ Софья выслушает вашу… скажем так, лекцию со всем вниманием! А потом вместе и обсудим! Глядишь, и я чего-то начну понимать!
— Можно, разумеется, но мне надо посмотреть литературу, освежить знания…
— Ай, спасибочки! — просиял чекист, на удивление шустро для такой фигуры подскочил к двери и зычно крикнул:
— Софья, заходи!
Колька со своего места с улыбкой понаблюдал за растерянной мамой, потом за не менее растерянной девушкой, которую товарищ Артем буквально втащил за руку в классную комнату. А потом ощутил тяжелую руку товарища на собственном плече.
— А пойдем-ка, братец, отседова, не будем мешать, — ласково прогудел чекист. И легко подтолкнул Кольку к двери.
В зале товарищ Артем мгновенно посмурнел и полез за куревом.
— Не курите в доме, — негромко сказал Колька. — Для детей и женщин это очень вредно, я же вам говорил.
— Говорил, да нервы ни к черту с этой комиссией! Я ж в ней от ВЧК, мне ошибаться нельзя! Может, хоть наши девушки разберутся, что там за реформа! — чертыхнулся чекист.
— Нет там ничего сложного, — буркнул Колька. — Политехническая школа — то ж самое, что реальное училище.
— Ну-ка, ну-ка… и ты, получается, знаешь, что да почему?
— Так и ты, товарищ Артем, знаешь, просто слова другие. Политехническая школа готовит будущих рабочих для заводов да инженеров. Это раньше реальные училища делали. Только глупость несусветная эти ваши политехнические школы.
— Это еще почему? — набычился чекист. — Ты говори, да не заговаривайся!
— Я и говорю. Они — всего лишь часть образовательной системы. Часть, товарищ Артем. Чем восполнять намерены недостающее?
— Так… а чего недостает?
— Всего остального и недостает, — пожал плечами Колька. — Классические гимназии готовили к управлению государством, там латынь изучали, а значит, и римское право, это вам любой гимназист подтвердит. Законников готовили в гимназиях, если простым языком. Ну, кадетские школы — с ними понятно… И еще были школы низших ступеней, те попроще, для будущих крестьян да неквалифицированных работяг, вы ж, товарищ Артем, в такой и учились писать да считать. А вы что же, думаете одними политехническими всех подготовить? И командиров для армии, и руководителей, и рабочих, и простых грузчиков — и всех в одной школе, по одной программе? Так не выйдет, только опозоритесь. Грузчики — они ведь учиться не больно-то желают, намучаются с ними учителя.
— Твою ж мать! — сплюнул чекист. Посмотрел на Кольку и торопливо растер плевок ногой.
— Понимаешь, брат, у меня ведь партийное указание на руках — курс на политехническую школу!
— Что ж у вас в партии, простых вещей не понимают? — не поверил Колька.
— Думаю, брат, что все понимают наши товарищи, — тоскливо вздохнул чекист. — Просто… денег нет. Преподавателей нет. Школьных помещений нет. Грамотных ребятишек, и тех нет. Подкосила Россию гражданская война. Если б для буржуев, то хватило бы старых школ, а для всего народу — уже сильно недостает! Ничаво, как-нибудь извернемся…
— Плюнут потомки на вашу могилу, товарищ Артем. Скажут, была в царской России отличная школьная система, а большевики и ту угробили, и своей не создали.
— Пусть плюют, — мрачно сказал чекист. — То в будущем, а нам сейчас надо как-то кадры готовить. Их бы на мое место. И я вообще тебя не за тем отзывал. Помнишь, говорил, что будете при мне тайными разведчиками? Я вот помню. Прав ты оказался. Мне сейчас верные разведчики вот так нужны!
И чекист туго сжал огромный кулак.
— Ставьте задание, товарищ Артем. Или дождаться, когда ребята с тренировки вернутся?
— Знать бы самому, в чем оно, ваше задание, — вздохнул чекист. — Слухай сюда. Ошиблись мы маленько, неправильно оценили сознательность рабоче-крестьянских масс. Сразу ввели военный коммунизм — ан не прокатило. И мужички не шибко хотят с городом зерном делиться, сильны в мужиках куркульские замашки, одного кулака пристрелишь, на его месте двое других тут же появляются… В общем, это не для чужих ушей, но тебе скажу: партия готовит временное отступление. И что временное — особо важная тайна, уяснил? Вернется наше время, с размахом вернется, обещаю. А пока, чтоб напряженность в стране снять, решили мы отступить слегка. Хочет мужик сам торговать хлебом? Да за-ради его жлобской сущности, пусть торгует! Лишь бы город кормил. И финансы слегка приотпустим. Пусть народ в привычной манере поживет, слегка успокоится с войны да разрухи. Не получилось у нас рывком новую жизнь начать, братец, разруха помешала. Так пусть разруха пройдет, тогда по новой попытаем. Вникаешь?
Колька подумал. Выставил пальцы и начал загибать:
— Большевики разуверятся в партии. Снова вылезут богатые. Вернут свои правила жизни. И нам с детьми новых купцов да кулаков деревенских смертный бой вести придется. Понимаю, товарищ Артем.
— Не о том думаешь, братец! — скривился чекист. — Вернее, о том — но о себе! А думать надо о светлом будущем! Я вот думаю! И не представляю, как новая политика, к примеру, скажется на ВЧК! Не ждет ли нас новый термидор, а? А термидор — это, братец, такая поганая штука у французов была…
— Я знаю, — сказал Колька. — На митинге слышал. Вас этому в партийной школе учили?
— Там и учили. А ты и про партийные школы знаешь? Какой революционный товарищ. Слушай задание, революционный товарищ: группе старых большевиков крайне необходимо знать все расклады по партийному руководству. В том числе — по тем, кто в ВЧК. Их служебные дела мы сами выясним, а вот кто чем живет и как обогащается — это надо бы знать заранее. Вникаешь? Нужные адреса предоставлю. Походите, присмотритесь, что там и чего. Понимаю, что вы дети, что немного вас — но мы вынуждены использовать все средства, чтоб защитить государство рабочих и крестьян.
Колька промолчал.
— Некого больше послать, — тихо сказал чекист. — По ВЧК — некого. Сотрудников много, но верных нет. Доверю слежку взрослым — начальство завтра все узнает. Что моя голова полетит, не жалко, сам дурак, но и товарищей подведу, и вашу коммуну утоплю. А вы ребята проверенные. Помоги, брат. Как большевик большевика прошу.
— Большевик, — задумчиво пробормотал Колька. — Над этим стоит подумать. Сделаем, товарищ Артем. Кстати, вы не забыли, что мы дети? С мамой, которая товарищ Инесса, сами объяснитесь за наши отлучки?
— Уф-ф… — расстроился чекист.
— Ах да! — оживился Колька. — Товарищ Инесса сказала, что готова обучить вас бальным танцам.
— Вот это правильное решение! — серьезно оценил товарищ Артем. — Давно пора! В нашей работе умение правильно танцевать — подспорье, и еще какое! Верно понимает потребности партии товарищ Инесса!