Дверь открылась беззвучно. Коренастый мужчина это оценил правильно. Постоял в проеме, оглядел темный коридорчик. И усмехнулся.

— Левка, выходи. Я тебя застукал.

— Ну, это вряд ли. Но догадался, да. Привет, Маратик.

Левка, а в миру Леон Иванович Ким, а иногда Коси-Кодряну и еще много кто мягко выступил из-за приоткрытой дверцы шкафа. Крепко пожал руку другу и кивнул — проходи, мол.

Марат сидел за маленьким столом и грустно наблюдал, как друг разогревает еду на электрической «холостяцкой» плитке.

— Все, кто хоть раз пережил настоящий голод, первым делом ведут гостя на кухню. Мы с тобой, Марат, понимаем это лучше других, верно? Налетай.

Марат вздохнул и взялся за ложку.

— Левка, голод давно ушел и больше не вернется никогда. И Гражданская ушла, и Великая Отечественная. Нам давно пора жить мирно. Страна это заслужила, а уж мы с тобой тем более. Мирная жизнь, Левка, понимаешь? Мирная. А у тебя сигналка на входе стоит, и гостей в засаде встречаешь. Левка, сигналка — это серьезно. Ты так и не вернулся с войны. А у нас давно мир. Люди просто живут, растят детей, квартиры получают, грядки на дачах садят, жизни радуются… Левка, так нельзя. Ты почему до сих пор не женат? Почему ютишься в комнатушке при Доме культуры, даже квартиры не получил?

Улыбка медленно сползла с подвижного лица Левки.

— Мир, значит, у нас? — задумчиво переспросил он. — Ты так считаешь? Ну, с квартирой — тут все просто. Когда меня поперли из органов заодно со сталинскими волкодавами, вернули обратно в народ. Жить как все — это, по мнению нового руководства, очень изощренное наказание, хуже смерти. Лишили льгот, служебной квартиры, московской прописки, спецобслуживания. Теперь я — обычный заведующий обычным Домом культуры в самом обычном подмосковном городке. Неженатый и бездетный. А таким квартира в нашем государстве не положена, только общага. У нас семейные да с детьми годами квартиры ждут, если ты не в курсе. И комнатушка при Доме культуры — это очень и очень неплохой вариант по сравнению с общагой.

— А сигналка?

— А сигналка не на гостей стоит. Сам, кстати, сделал из доступных материалов, оцени… Ты поел? Пойдем, покажу, что здесь сигналка защищает.

Они вдвоем прошли по лестнице, потом гулким холлом и вошли в темную репетиционную комнату. Левка щелкнул выключателем у двери.

— Вот, новая аппаратура для нашего клубного ансамбля. Комбинат расщедрился и закупил за рубежом комплект. Усилитель, колонки, гитары и все прочее. Вот за этим сюда и лезут. Фирма! Я уже третью группу расхитителей социалистической собственности принял. Дефицит, Марат, у нас в стране жуткий дефицит на все.

— Не на все, — резковато отозвался Марат. — Мы сыты, обуты и одеты. У нас у всех есть работа, еда и крыша над головой, бесплатное образование и медицина. Это — очень и очень много! И это очень хорошо! А будет еще лучше. Левка, мы наконец-то стали жить хорошо. А ты этого как будто не замечаешь. В диссиденты, что ли, подался⁈

Левка с каким-то непонятным чувством поглядел на друга, молча качнул головой и прошел к пианино. Открыл крышку. И комнату заполнила щемящая мелодия.

— И песен давно не пишешь, — заметил Марат. — А ведь до войны как мощно начинал! Левка, что с тобой вообще происходит? Неужели не слышишь, какие прекрасные песни поет страна? Твои мелодии не хуже, они лучше, я же знаю! Почему тебя нет рядом с Пахмутовой⁈ Обиделся на опалу и махнул на страну рукой? Ну, что ты молчишь?

— Слышу я, какие песни поет страна, — неохотно сказал Левка. — Прекрасные песни. Но лживые. А я, Марат, в творчестве до лжи никогда не опускался.

— Что?

— То. Ты слушай, слушай.

Длинные пальцы легко побежали по клавишам.

— Это Дворянинова, Марат. Серебряный голос века. «Я в мыслях с тобой служу, с тобою хожу на ученья, в прицелы, прищурясь, гляжу и в город хожу в увольненья»… Прекрасная песня, прекрасный образ армии. А в действительности? Дедовщина, мерзкая и гнусная уголовщина по сути своей. Да еще поддерживается офицерами. Сколько ребят забито в армии до смерти, сколько инвалидов, суицидников? Нормально, да? Мы для этого революцию поддержали, Марат? Но мы слушаем Дворянинову и верим ей, что у нас все хорошо.

— Наша армия… — хрипло возразил Марат. — Наша армия нацизм стерла с лица земли!

— Разве это оправдывает или искупает нынешние непотребства? Но ты слушай, слушай. Узнаешь?

— «Маленький принц», — хмуро сказал Марат. — «Венок Дуная». «Песня остается с человеком». «Подмосковный городок». «Русское поле». «Главное, ребята, сердцем не стареть». И чем тебя эти песни не устраивают? Тоже плохие?

— Хорошие, — тоскливо сказал Левка. — Очень хорошие. Талантливые. В будущем это время назовут золотым песенным веком. Только эти песни рисуют другую страну. Не ту, в которой мы живем. Другую. Выдуманную. Чистую, красивую, с романтиками и мечтателями, с великими стройками и трудовыми подвигами… а ничего этого нет.

— Так, может, так и надо, а? — спросил Марат. — Искусство и должно облагораживать, звать к светлому, к мечте, разве не так?

Левка пожал плечами и встал из-за пианино.

— Да, так сейчас считается. А я считаю — ложь есть ложь. Нет лжи во спасение, нет лжи в воспитательных целях, есть просто вранье, инструмент мошенников.

— Левка…

— Ребята с горящими сердцами — они и сейчас есть, Марат. И много их пока что. Ко мне в Дом культуры толпами ходят. Но вот поверят книгам, поверят песням, красивому образу социалистического государства… а потом столкнутся с реальной жизнью. И верить государству перестанут. Что им останется? Уйти в запой от бессмысленности жизни? Мы для этого революцию поддержали, Марат? Для этого⁈

— Ты действительно диссидент! — сердито сказал Марат. — Наша страна строит великие ГЭС, заводы, возвращает жизнь в пустыни — а у тебя все плохо!

— У меня, Марат, смотрящий от уголовников на город поставлен! Вор распоряжается жизнью города! Шпана пьяная на каждом углу! Я ребят из ансамбля вынужден после вечерних репетиций домой провожать! Возле каждого кинотеатра, возле каждой танцплощадки, в каждом сквере и парке свои блатные «короли»! А ты мне про великие стройки социализма, про трудовые подвиги в тайге! Не подвиги это, а презрение к нуждам простых людей! Весь мир строит ГЭС без всяких подвигов, и только мы — с великими трудностями, с ночевками у костров! Слышал песню, сама Пахмутова с мужем сотворила? «Хмурая тайга, скалы грозные да ветры с Ангары! Шли мы сквозь снега, песней зажигая костры!» Наверняка слышал, каждый вечер из радиоточек долбит по мозгам! Гениальная музыка, только в жизни не песней костры надо разжигать, а работать в нормальных условиях, в нормальной полярной спецодежде с подогревом, а жить в передвижных модулях со всеми удобствами, по одному в комнате, как во всем мире принято, а не как у нас, в промерзлых бараках! Не веришь мне, спроси у Димки, он тебе таких матов про наши стройки выдаст — уши завянут!

— Тише, тише! — усмехнулся Марат. — Какой-то ты нервный, Левка. Тебе точно жениться надо, детей растить, тогда всякую дурь из головы вынесет. Чего на Любке не женился, а? Ты же в нее влюблен был.

— Мы все в нее были влюблены. А она — в Димку. Что касаемо именно меня и ее — в последний ее приезд три года назад я ей это предложил. И она прямо и честно мне объяснила, что ее тянет к молодым. Как, собственно, и меня тоже, и вообще любого нормального человека. Любовь, молодость и дети неразрывно связаны и в отдельности существовать не могут. Старикам там нет места.

— Ты что, хочешь сказать, что юная девушка не способна полюбить возрастного мужчину? — уязвленно спросил Марат.

— Я не хочу сказать, я сказал. Вернее, сказала Любка и так серьезно обосновала, что я с ней согласился. Юная девушка, конечно, способна полюбить, только не мужчину, а его статус, положение в обществе, его деньги, наконец. Ну, знаешь, как это бывает в театрах: юные актрисы почему-то сплошь и рядом влюбляются в пожилых главных режиссеров, а не в пожилых дворников. Ну ни одна не вышла замуж за старого осветителя! А как главный режиссер, так и замуж выходят за семидесятилетних, и детей рожают! Странно, да? Морщины и редкие зубы, видишь ли, сами по себе не очень привлекательны, только вкупе с элитным положением. Я так думаю. И Любка тоже.

— Однако на Любку до сих пор все засматриваются, — ровным голосом заметил Марат. — Хотя она наша ровесница.

— Она и это объяснила, — усмехнулся Левка. — Умение вызвать влечение — часть ее профессиональных навыков. Любка умеет себя подать. Но в быту это не прокатывает, и получил бы я в жены возрастную тетку с обвисшей кожей и набором болячек, у которой к вечеру основное желание — улечься спать и чтоб не мешали. Так что мы решили остаться добрыми друзьями и тему закрыли.

Марат мрачно помолчал, подумал о своем.

— Но есть же много одиноких и несчастных, — буркнул в итоге он. — С детьми на руках, с трудностями в жизни. Почему б такой не помочь? Не из любви, из простой человечности?

— А я помогаю, — спокойно сказал Левка. — Только для этого вовсе не обязательно укладывать юную маму в трудной жизненной ситуации себе в постель. Можно просто помочь, без оплаты помощи телом.

Марат дернулся, хотел возразить и вдруг передумал.

— Стоп, — озадаченно сказал он. — До меня только сейчас дошло. Ты сказал, что разговаривал с Любкой три года назад. Но она же давно сбежала из страны и отстранилась от дел социализма!

— Это же Любка. Ей границы не преграда, не так уж они на замке, как хвастаются в наших фильмах. И ни от чего она не отстранилась. Любка на данный момент — оперативница Коминтерна, отвечает за советское направление. Потому бывает у нас довольно часто.

— Коминтерн распущен в сорок третьем году приказом Сталина.

— Ну… официально да. Сам должен понимать, как это делается. Он приказал, а его не услышали. Приказы Сталина за рубежом силы не имеют. Мало ли что он там распустил, кого это волнует? Всегда были, есть и останутся мыслители, которые считают, что коммунизм неизбежен. Организация старых большевиков, например, Коминтерн и есть. В том числе. Никуда не делся, работает по-прежнему. Только не афиширует свое существование.

— Значит, Любка у нас бывает часто, — хмуро пробормотал Марат. — А почему мне не сказали?

— Ну ты нам тоже не сказал, что вернулся в армию, — мягко заметил Левка. — И не просто в армию, а в Главное разведуправление. Вот мы и решили не ставить тебя в неловкое положение. Ты же по долгу службы обязан сообщать о таких контактах начальству, а Любке оно зачем?

— Я не сказал, потому что подписку давал о неразглашении, — буркнул Марат.

— Вот и мы так подумали, что у тебя подписка и военная служба.

Марат помолчал, опустив голову.

— Вот, значит, как? Ну ладно. Рад был с тобой повидаться, узнать, что у тебя все в порядке. У меня скоро поезд.

— Заглядывай, если что, — вежливо отозвался Левка.

У дверей Марат вдруг остановился. И усмехнулся.

— А вот насчет смотрящего за городом. Мы хоть и армия, но о гражданских делах в курсе. У нас в армии странные слухи ходят про твой городок. То, что у вас уже четвертый за два года смотрящий — это, случаем, не твоя работа?

Левка задумался.

— Все убиты разными способами, — в результате сказал он. — Бытовыми предметами, не подпадающими под определение оружия. Знаешь же, как это бывает: начали выпивать вроде друзьями, а потом слово за слово, табуреткой по голове… ну или кухонным ножом в горло. И вообще — свидетелей и следов нет, значит, не я. А что они, в самом-то деле, настолько обнаглели? Уголовника ставят контролировать город!

— Угу. Не ты, значит. А массовый падеж в преступной среде твоего города— тоже не ты? Там еще знак такой характерный оставляли — изображение белой стрелы…

— Ну, как раз белая стрела — это просто, — улыбнулся Левка. — Надо всего лишь носить с собой мелок. Завернул в газетку, сунул в карман, только и всего. На, держи. На всякий случай. А падеж — это не я, это к ветеринарам надо. По скоту они у нас специалисты. А уголовники и есть скоты самые натуральные.

Марат машинально взял мелок. Покрутил в руках и опустил в карман пиджака.

— Тебя вычислить очень просто, — тихо заметил он. — Кроме тебя, такое организовать в вашем городе больше никто не способен. Других вариантов нет, только ты.

— Но для этого надо, чтоб мои бывшие коллеги заинтересовались, — криво усмехнулся Левка. — А уголовкой у нас занимается милиция.

— Да? «Белая стрела» — это уже организация! А организации — область интереса КГБ! Левка, живи мирно, я тебя очень прошу!

— Ты сказал, я тебя услышал.

Левка вдруг шагнул ближе, и в глазах его сверкнул огонь.

— А ты ведь сбегаешь, Марат. Твоя командировка в страны с жарким и влажным климатом — это ведь бегство от того, что творится со страной? А там, в джунглях — снова юность революции, снова боевое нерушимое братство… ты так считаешь. Верно?

— От кого узнал? — резко спросил Марат.

— Я вижу будущее, Марат, ты забыл? Мы вообще-то все способны видеть, да не каждый отваживается смотреть правде в глаза. А я этому с детства обучен. И вот что, Марат… Помнишь, я тебе в детстве про огонь говорил? Я только сейчас понял. Огонь — это напалм. Он ждет тебя. Затаился и ждет. Береги себя. Удачи.

Марат вздрогнул. Еле заметно кивнул. И ушел не прощаясь.

Поезд у него на самом деле утром, и ночь Марат планировал провести в задушевных беседах с лучшим другом, но вот… не сложилось. Эх, Левка. Теперь только и остается, что гулять по городу до утра. Ну или сидеть всю ночь на вокзале, но на вокзалах за свою военную жизнь он насиделся до отвращения, так что гулять. Пока ноги держат, а там будет видно.

Он шел по главной улице городка, имени Ленина, естественно, и лениво поглядывал по сторонам. Магазины давно закрылись, и народу на тротуарах наблюдалось немного. Прошли от кинотеатра компании с вечернего сеанса, потом встретилась группа народных дружинников. Три немолодых тетки и пара мужичков при них никакой охраной общественного порядка не занимались, просто отбывали положенные часы ради прибавки пары дней к отпуску. И шли они плохо. Окружающее не отслеживали, с главной улицы не уходили, служебные входы в магазины на предмет взлома не проверяли. Да и что с них взять? Кто бы их учил, кому это надо? Левка, конечно, тут же заявил бы, что милиция боится давать боевые навыки своему народу, но на самом деле, как считал Марат — обычное разгильдяйство и нежелание работать. Давно уже нет зубастых яростных комсомольских опердружин, которые готовили они с Колькой. Вот там были ребята! Все уголовнички на районе быстро перековались в передовики коммунистического труда! Кто успел убежать, разумеется. Да и нет теперь такой потребности в боевых дружинах, наверно. Белогвардейцы кончились еще до войны, кулаки и нэпманы тоже… А Левка просто хочет видеть во всем только плохое! Эх, Левка…

Под открытым окном пятиэтажки он немного постоял, послушал музыку. Из радиоточки в квартире на первом этаже лилась завораживающая музыка. Эдита Пьеха, «Венок Дуная». Красиво поет французская полька, не отнять. Вот оно, доказательство правильности пути! Не нужны певице всякие Франции, в Советском Союзе лучше! И как поет! Раскрылся голос в полную мощь в свободном воздухе первой страны Советов! А Левке все не нравится! Ложь, говорит!

Марат прислонился плечом к тополю и задумался. Плохо прошла встреча с другом, неожиданно плохо. Как будто подменили обоих. Но ведь так не может быть? Левка — он же… ближе брата! Как получилось, что они начали бросаться взаимными обвинениями? Неужели действительно стал предателем-диссидентом?

Марат поморщился. Странная встреча, очень странная, и в ней следовало разобраться. А для этого — успокоиться. Когда-то давно, еще в юности, умница Колька обучил всех интересной методике «взгляда со стороны». Гениальный такой концентрат дыхательных техник, самоанализа и стальной воли. Что неожиданно, тесно смыкающийся с одной экзотической школой рукопашного боя, которая в последние годы вдруг всплыла в памяти…

И Марат сделал то, что давно должен был сделать. Успокоился. Отстранился от ситуации. И начал холодно разбираться в ситуации. И поставил вопросы: кто начал агрессию и в чем Левка прав. Как предупреждал Колька, второй вопрос — самый трудный. Не хочется людям искать правоту противника. Но чтоб разобраться в ситуации — надо. И Марат умел это делать.

Через четверть часа он озадаченно потер затылок. Неприятный вывод напрашивался, очень неприятный для него. Если глянуть непредвзято, он сам пришел уже с готовностью нападать и обвинять. А Левка оставался прежним, эмоциональным и открытым, поэтом и музыкантом с остро чувствующей, ранимой душой.

Дурак, уныло констатировал Марат. В себе не разобрался, решил на лучшем друге отыграться. Ох и дурак. Откуда агрессивность-то? Да вот с того решения, когда вернулся в военную разведку и принял перед ней обязательства. А друзей отодвинул. Потому и накидывался на Левку, что хотел сам себе доказать, что именно он прав. Запутался во второстепенном, главное забыл. А главное — это костры революции, и только они. А в свете костров революции самое главное в жизни — его друзья. Не разведка, друзья. С которыми и судьбу этой самой разведки в юности доводилось определять, и не единожды. Ох и дурак… не зря говорят, что чем больше в армии дубов, тем она крепче. Дуб и есть. Поддался на государственную ложь, убедил сам себя, что наконец-то в стране мир и процветание. А Левка, Левка… он же видит. Иногда такое видит, что глаза болью переполняются. Но бьется, насмерть бьется за светлое будущее, не опускает руки! А он, Марат, получается, самое слабое звено в компании, поддался душевной слабости…

Он решительно развернулся, сориентировался и коротким путем через жилые массивы пошел обратно. Он, конечно, дурак, но перед Левкой нужно хотя бы извиниться.

Они сидели обычной компанией на лавочке возле входа в Центральный парк имени Героев Революции. Сидели как обычно — на спинке скамейки, поставив грязную обувь на сиденье. Так у них было принято — испачкать, чтоб никто чужой их скамейку не занимал.

Танцев этим вечером не было, все же будний день, и потому было скучновато. Грек от нечего делать играл на гитаре, пел небрежно, причем играл и пел хорошо, хоть какое-то развлечение. Остальные просто курили и слушали.

Тут он и появился из темноты. Широкий немолодой мужчина. Трезвый, что удивительно. Один и не боится. Ох дурак. Остановился под фонарем и крутит головой, словно дорогу забыл. А что тут забывать? Центральный парк все знают. Если ему в Ткацкий поселок надо — это через весь парк, там в ограде дыра имеется и тропинка. Только нет дураков ночью через парк ходить в одиночку. Потому что у парка есть свои «короли», и они уже недовольны…

А Марату парк все планы сбил. Его входов-выходов он не знал, а Дом культуры где-то за ним и располагался. Значит, топать обратно и в обход, а это крюк.

На парней на лавочке он поначалу не обратил особого внимания. Обычные рабочие ребятки, слесари или шофера. Сидят, правда, похабно, с ногами на скамейке, но само по себе это ничего не значит. Может, скамейка до них была грязная, вот и уселись на спинку.

А потом он услышал песню.

— Тридцать три веселых атамана

Девушку поймали у фонтана,

Юбку черную стянули,

Дружно жребий потянули,

И пошла работа по часам…

Парни спокойно слушали гнусную песню, посмеивались, а в сердце Марата бушевала ненависть. Как живая перед глазами стояла его Марийка. Юная закарпатская комсомолка, со всем жаром сердца принявшая идеи коммунизма. Страстная, любящая и любимая. И двенадцать крохотных детишек, которых они подобрали на послевоенных руинах, отмыли, вылечили, накормили и полюбили как родных… И которые сгорели заживо все. Два десятка беглых полицаев осадили ночью дом командира части, на охране которого стоял всего один старшина. Шансов у них выжить не было. Марат знал — они отбивались до последнего патрона, старшина Серебряков и Марийка, потому что утром бойцы вытащили из кустов десяток трупов. Но дом полицаи успели сжечь вместе со всей командирской семьей. Как именно погибли его родные, Марат не узнал, бойцы просто силой не пустили его на разбор пожарища…

А теперь он словно слышал глумливые голоса тех полицаев. Вот они, суки, выжили, сидят, песни поют про изнасилование, веселятся…

— Очередь четвертого настала,

Сонечка немножечко устала…

Марат скрипнул зубами и опустил голову. Вот про что говорил Левка, а он не слушал. В песнях — геологи-искатели, а в жизни — вот эти.

Он уже собрался уходить, когда на свое несчастья со скамейки спрыгнул самый мелкий из парней и побрел к нему. Марат знал эту манеру с юности — начинает всегда самый мелкий, но увертливый. Пристает, хамит и провоцирует. А когда его пытаются осадить, налетает вся компания и забивает с полным ощущением правоты — они же защищают слабого!

— Дядя, закурить есть?

И мелкий перегородил ему дорогу.

Все его звали Черняк, потому что Чернявин. В компании его ценили за бесстрашие и ловкость. Махалово обычно начинал он, хотя и был самым мелким. Собственно, потому он и начинал. Недорослику по плечо среднему человеку так и хочется съездить по роже за наглость и хамство. И многие пытались, да ни у кого не получалось — увертлив был Черняк и ловок, как кошка, а потом набегали дружки и желание махать руками отбивали напрочь вместе с почками. Нечто подобное и в этот раз предполагалось. Да, широковат мужик в плечах, но один же. А семеро одного всегда запинают, будь даже он мастер спорта по боксу. Черняк это точно знал, потому что одного боксера они уже на больничную койку отправили.

И никто почему-то не понял, что на этот раз им попался не боксер, а убийца. Отказало у всех в эту ночь бандитское чутье на опасность.

Мужчина не стал ничего говорить. Только вдруг оказался рядом. И не ударил даже Черняка, а вроде как толкнул двумя руками. И словно граната взорвалась внутри Черняка, обожгла невыносимой болью. А тело его подняла в воздух неведомая сила, пронесла метра три и с размаху бросила на дружков, да так, что у них кости затрещали. А потом раздалось несколько испуганных вскриков… и всё. Только силуэт белой стрелы появился на спинке скамейки.

Все же природа щедро наградила Черняка здоровьем. В отличие от остальных, он в больнице пришел в себя. Ненадолго, но тем не менее. И увидел рядом со своей кроватью двоих мужчин в белых халатах, один из которых убирал в металлическую коробочку шприц.

— Кто вас бил? — настойчиво спросил один из мужчин. — Кто? Ты его знаешь?

— Нет, — простонал Черняк и заплакал от боли внутри. — Чужой. Пришел и стоит. А это наш парк, мы в нем главные! А он не боится!

— Чернявин, вспоминай! Как выглядел нападавший? Высокий и худой, лицо смуглое, да?

— Низкий, — прохрипел Черняк. — Широкий, падла, как бочка…

Мужчины разочарованно переглянулись.

— Не он. А кто тогда? Кто вообще на такое способен? У этого мозгляка руки на груди отпечатались! А внутри вообще, наверно, каша, как еще дышит, непонятно…

— В отделе специальных операций, наверно, есть специалисты, — неуверенно предположил один из мужчин.

— И что, они гоняют городскую шпану? Им делать, что ли, больше нечего⁈

— Случайный залетный из спецуры? К женщине приехал или еще к кому…

— Тогда он шел к вокзалу. Больше в этом сраном городке некуда идти. Срочно группы на вокзал и автостанцию!

— Автостанция, наверно, ночью закрыта…

Наверно? А нам надо — точно! Работаем!

А Марат легко толкнул боковую дверь Дома культуры и пошел на звуки музыки. Где-то там играл Левка, создавал свои великие, вредные и ненужные для государства песни.

Левка играл, а Марат стоял рядом и слушал. А когда музыка закончилась, сказал негромко:

— Прости меня, дурака.

И стиснул вскочившего друга в крепких объятьях.