Начальник горотдела милиции кисло посмотрел на помятого мужчину, которого завели в его кабинет. И кивнул своему заместителю:

— Полюбуйся. Красавчик, да? Снова он. И что в этот раз?

— Драка в общественном месте со средними телесными, статья двести шесть, хулиганка. За рецидив — до семи лет, — хмуро сообщил майор.

— Ему — точно стоило бы влепить! Напросился! Жаль, что не прокатит, депутат как-никак… Дмитрий Иванович, ну ты вообще мирно жить умеешь или нет⁈

— А я мирно живу, — спокойно заметил Дмитрий Иванович Ким, для близких друзей по-прежнему Димка, и брезгливым движением стряхнул руку конвоира со своего локтя. — Живу мирно, по советским законам. Иду в ресторан с девушкой отдохнуть в уютной обстановке, там на меня нападают, я защищаюсь. Никого не убил, самооборона в чистом виде. Что не так, Евгеньич?

Начальник горотдела поморщился и кивком отпустил милиционеров. Потом тяжело опустил грузное тело на стул.

— Значит, ресторан и самооборона, — буркнул он. — Кого ты там пинал, даже не поинтересовался, и зря. До этого… что у него было до этого?

— Драка возле женского общежития педвуза, — с неодобрительным видом сообщил майор. — Драка возле железнодорожного вокзала с таксистами. Конфликт с руководством ОРСа. Конфликт с руководством комбината общественного питания. Конфликт с руководством Высшей школы милиции. Драка с нашими прославленными спортсменами. Это все — за последний год. Шпана натуральная, а не депутат. Как его на серьезном руководстве терпят, непонятно.

— На руководстве терпят, потому что кому-то надо строить объекты государственного значения так, чтоб не развалились, — спокойно сказал Дмитрий Иванович и без разрешения уселся на свободный стул. — Все остальное — просто приведите действительность в соответствие с советскими законами, и проблемы исчезнут. Евгеньич, не во мне дело, в вас. Работайте лучше, чтоб я за вами грязь не подчищал.

— Дима, проблема как раз именно в тебе. Воровство в системах снабжения как было, так и будет, в настоящее время его не уничтожить. И таксисты как ломили ночью цены, так и будут ломить, и везде так, даже в Москве. В Москве, Дима, наши прославленные спортсмены даже в «Праге» дебоши устраивают! Но никто это на глаза общественности не вытаскивает! А ты вытаскиваешь! И получаемся мы с майором в глазах начальства плохими руководителями! Дима, ты своими заявлениями в прокуратуру не начальство ОРСа наказал, ты нас наказал! Своих друзей!

— Работайте лучше, — буркнул Дмитрий Иванович. — Эти ворюги давно лес на Колыме должны были валить, а вы их «не замечали».

— Достал ты нас, Дима, — честно сказал подполковник. — Ты зачем ночью к женскому общежитию поперся, а? Гормоны на старости лет в башку ударили?

— Видишь ли, какое странное дело… дорожка мимо студенческого общежития — не закрытая территория, ходить там имеет право любой гражданин нашей страны. И я прошел как гражданин нашей страны. Проводил своих практиканток, чтоб всякая дрянь не цеплялась. А вы работайте лучше. У вас всякая дрянь около студенческих общежитий околачивается, а вы «не замечаете».

— Но пешком-то зачем поперся⁈ — взорвался подполковник. — Надо проводить симпатичную бабу — подвези на своей «Волге» к крыльцу, она счастлива будет! И никаких проблем! Нет, тебе обязательно надо, чтоб по всем темным углам!

— А темные углы у нас уже не территория Советского Союза? — тихо спросил Дмитрий Иванович.

— Ты в ресторане с кем был? Она втрое моложе тебя! Втрое, придурок! Я тебе растление малолетних пришью и нарушение партийных норм семейной жизни!

— Не пришьешь. Она совершеннолетняя. И ночевать пошла к себе в общежитие, а не в мою постель. В моей постели ты молоденьких не застукаешь, и можешь своего дебила-наблюдателя от моего подъезда убрать. А партийных норм семейной жизни я не нарушаю, потому что не в партии. И вообще никаких норм не нарушаю. Лучше на нашего второго секретаря горкома посмотри. И на то, что творится на его «днях рожденья». А то ты и его «не замечаешь».

— Я тебя предупредил, Дима, — тяжело сказал подполковник. — Ты нас разозлил. Всех.

— Я ваше предупреждение услышал. Надеюсь, протокол без меня сляпаете? И на прощанье: Евгеньич, я просто живу, как должен жить любой гражданин Советского Союза. Хожу везде свободно и ожидаю от всех соблюдения наших советских законов. Ничего более. Я не виноват, что действительность все время об меня стукается. Сделайте что-нибудь с действительностью, вы для этого сюда и поставлены, и у вас для этого имеются и средства, и возможности. Понятно?

— Иди отсюда.

Мужчина охотно поднялся — и язвительно прищурился:

— Что, Евгеньич, хочется меня посадить, а никак? А ведь вы сами создали эту систему «телефонного права», не враги какие-то из-за рубежа. И блатные номера раздаете всякой шушере. Не кривись, ты и раздаешь, я в курсе.

— Попадешь к нам еще раз — посажу, — ровным голосом пообещал подполковник. — Такое право мне дано. Ты действительно всех… разочаровал. Больше звонки не помогут.

Мужчина вышел на крыльцо горотдела, поправил и отряхнул костюм. Как бы равнодушно огляделся и подошел к одинокой «волге» на стоянке горисполкома. То, что ночь придется провести в милиции, он предполагал и приказал личному водителю машину оставить поблизости. Чего не предполагал — что ночь придется провести в камере, а не в сердитых беседах со старым приятелем-подполковником. Значит, действительно наверху кончилось терпение от его выходок. Могут и посадить. И что делать? Жить мирно, «как все»? Смиренно принимать порядки, сложившиеся в родной стране? Так не получится, характер не тот…

Машину он загнал в служебный гараж, у подъезда оставлять не рискнул. Слишком много недоброжелателей и просто нечистых на руку. Скрутить колесо или зеркала вообще за воровство не считается, мол, а что такого, все так делают. И вот вопрос: что, ради вот этого всего они бросили свое детство в костры революции?

Дмитрий Иванович Ким, в отличие от прочих начальников, жил в самой обычной панельной пятиэтажке, в самой обычной квартире, ходил за продуктами в обычные магазины, а не в спецраспределители, потому радости советской жизни вкушал вместе с народом. Все, сколько их есть. И на сбитую сигналку на входной двери уставился спокойно. Квартирные кражи — тоже одна из обыденностей советской жизни. Проблема лишь в том, что в его квартире воровать особо нечего, чай, не директор ОРСа. Разве что какие-то случайные залезли?

Он прислушался. Усмехнулся и толкнул незапертую дверь.

Худая темноволосая женщина удивленно повернула голову в его сторону и прервала увлекательную беседу с красивым седым мужчиной.

— Любка! — укоризненно сказал Дмитрий Иванович. — Ну никакого уважения к чужому жилищу!

— Ночью надо в своей постели спать, а не в «обезьяннике», — спокойно отпарировала женщина. — Тогда бы сам дверь гостям открыл. Не будем же мы до утра под дверью торчать?

— Не будете, это верно, — согласился Дмитрий Иванович. — Какими судьбами в родном отечестве? Просто соскучилась, или случилось что?

— И соскучилась, и случилось. Новости от Организации старых большевиков.

Дмитрий Иванович замер, обдумал услышанное.

— Подождите пару минут, я быстро.

Через пару минут он вышел из ванной с мокрой головой и полотенцем на шее, зато с ясным и осмысленным взглядом.

— А что без Левки? Марат из своей командировки так просто не выберется, но Левка же рядом? Или считаете, что это дело не для ушей провинциального директора Дома культуры?

Женщина поморщилась:

— Димка, прекрати. Не до твоих споров. Мы скрыли информацию всего один раз, и это касалось Марата и его службы в военной разведке. Садись, не стой над душой.

— Я, может, обнять тебя хочу, — буркнул Димка, но послушно сел. — Так что с Левкой?

— Засветился перед органами, — сообщил седой. — Слишком рьяно защищал советскую власть, сейчас такое не любят. И товарища Артема больше нет, чтобы прикрыть.

— А ты?

— А я не всесилен.

— Да ну? Уж не скромничайте, Вольф Мессинг.

— Вечно в сплетнях все переврут, — проворчал Колька. — Где я и где этот эстрадный мошенник? А переплели в один персонаж, фиг расплетешь теперь. Так что сидит Левка на тайной квартире, соображает, как жить дальше. То ли личину поменять в очередной раз, то ли вместе с Любкой сшибать замки на границе. И склоняется ко второму.

— О как! — не сдержался Димка.

— Устал он сопротивляться системе. Есть и у нас предел прочности. Ты-то сам как?

— Да примерно так же, — вздохнул Димка. — Воюю. Но, похоже, терпение наверху кончилось. Впервые моих клиентов отпустили и извинились, а меня с алкашами в «обезьянник».

— Так мы и поверили, что клиентов отпустили. Они разве не в травматологии? Или разучился работать?

— Не разучился, да дело не в этом, — поморщился Димка. — Мне предупреждение озвучили. Последнее. Так что тоже сижу, думаю. Надеюсь, Коля, хотя бы ты на плаву?

— А что я? — пожал плечами Колька. — Со специалистов, работающих в теме продления жизни, пылинки сдувают. Наши старцы очень хотят жить вечно. Обложили, правда, вниманием от КГБ, в туалет в одиночку не сходить.

— А ты, случаем, хвост не притащил, Мессинг?

— Обижаешь.

— Опасаюсь. Техника далеко шагнула, если квартира засветится, тут столько «жучков» налепят — проводка не выдержит.

— Тоже верно. Следующую встречу проводим на природе. Предлагаю сплав по уральским рекам.

— Поддерживаю.

— Пообщались, потрепались? — грустно улыбнулась Любка. — Готовы слушать?

— Давай, убивай, — вздохнул Димка. — Ты же с хорошими новостями не приезжаешь.

— Убиваю. Теоретическое общество наконец закончило предварительные работы по теме «социалистическое государство». Вывод однозначен и принят всеми членами общества, что случилось впервые в их истории. Так-то они большие любители иметь собственное мнение и считать остальных дураками… Если коротко, то вывод таков: социализм — явление не экономического порядка.

— Опа! — сказал Димка. — А какого тогда, если не экономического?

— Психологического. Мировоззренческого. Культурного. Еще какого-нибудь. Но не экономического. Вот так, ребята.

— То есть мы все эти годы… шли не туда? — уточнил Колька.

— Ну почему же не туда? Плановая экономика не имеет отношения к социализму, но вполне себе оправдана в определенных исторических ситуациях, во время войны, например. И в принципе элементы планирования присутствуют в той или иной форме в работе любого государственного аппарата. Не в планировании дело, Коля — экономика вообще никаким боком социализма не касается. Таков однозначный вывод Теоретического общества. Так что в Советском Союзе построено нечто совсем другое.

— А нечто — это что? — подал голос Димка. — Хотелось бы ясности.

— Они еще спорят о точной формулировке, — улыбнулась Любка. — Товарищ Инесса предложила «республика мендациа», то есть «государство лжи». С рудиментами социализма.

— А мама, значит, до сих пор активна, — задумчиво пробормотал Колька. — И сохранила ясный ум… Знаете, а ведь мы все чувствовали это. Что революцию уничтожит ложь. И сопротивлялись ей изо всех сил. Не получилось, к сожалению. Этот раунд мы проиграли.

— Не раунд, — хмуро сказала Любка. — Точка невозврата давно пройдена. И это мнение не Теоретического общества, а всего Коминтерна. Принято решение о вывозе золота партии из страны. Исполнение — на нас.

— А ху-ху не хо-хо? — не сдержался Димка. — Золото партии им! Не ими заработано! Весь народ надрывался, голодал!

— Димка, ну что ты как босяк выражаешься? Да, мне это тоже глубоко неприятно. Но другие варианты есть? Левка прав, мы же все видим будущее. Неясно, смутно, но видим. Ты хочешь, чтоб казной партии завладела та банда, что скоро придет к власти?

— Я… — смутился Димка и замолчал.

— Я против, — негромко сказал Колька. — Богатство страны должно остаться в стране.

— В чьих руках, Коля? В руках продажных сволочей? Да оно за рубеж уйдет быстрее, чем мы моргнем!

— Ни в чьих, Люба. Мы его спрячем от всех. Димка, ты же у нас секретный строитель. Сумеешь устроить абсолютно надежный схрон?

Установилась озадаченная тишина.

— Схрон — не проблема, — наконец подал голос Димка. — У нас как раз решают вопросы захоронения ядерных отходов. Вывести из документооборота какую-нибудь пробную шахту, замаскировать ее, а лучше завалить породой к чертовой матери… в общем, не проблема. Проблема в том, как эту казну украсть! Она, знаешь ли, не в одном сундуке валяется, а в десятках хранилищ и в зарубежных банках! Не надорвемся впятером, а? И вот еще вопрос: как потом казной партии воспользоваться? Большие деньги обязательно оставят следы. Да и — кто будет использовать? С наследником партии уже определились, что ли? Я вот что-то никого достойного не наблюдаю. Ни сейчас, ни в туманном будущем.

— Никто не будет пользоваться, — спокойно сказал Колька. — Богатство страны — в людях, не в золоте. Мы спрячем золото партии навсегда. Незачем облегчать жизнь банде, которая придет на смену Советскому Союзу, тут, Любка, ты права. А как до него доберемся… ну, это тоже не проблема. Я же гипнотизер, не забывай. Вольф Мессинг из легенд. И лечу товарищей, которые отвечают за казну партии. Они все сделают сами. А потом выпадут из окон. Наша работа — сохранить тайну.

— Ну, сохранить тайну — это легко! — приободрился Димка. — Этим мы всю жизнь занимаемся!

— Ребята, я сейчас заплачу, — вдруг тихо сказала Любка. — Получается, мы всю жизнь бились зря? Мы жизни свои бросили в костер революции — и все зря, да? Вся наша пролитая кровь ничего не изменила? И наши ученики, кимовцы, тоже сложили свои головы зря? Мы все бились насмерть за светлое будущее, а вырастили… что?

— Ты не права, Любка, — мягко сказал Колька. — Сильно не права. Если б не мы… Ты посмотри — страна живет. Бесплатное образование и медицина, бесплатное жилье. Санатории и лечебницы, детские лагеря отдыха и Дворцы пионеров, библиотеки и театры, массовый спорт и культурная самодеятельность… третьеразрядная страна разом вырвалась в мировые лидеры по многим социальным вопросам. Мы, Любка, совершили невозможное. Да, мы не сумели построить светлое будущее, но то, что мы сумели, еще долго будут вспоминать как самые светлые годы жизни страны, как эпоху великих достижений. Засилье уличной шпаны, повальное воровство и пьянство, бесконечные очереди везде — это все забудется, а наши свершения еще долго останутся ярким маяком, указывающим путь…

— Да ты поэт, Колька, — вымученно улыбнулся Димка.

— Я? Нет. Я, как когда-то заметила мама, лгун и вертопрах, ловелас, пытливый ученый, исследователь и военный… но не поэт. Я, ребята, строгий реалист. И чтоб высохли твои слезы, Любка, скажу еще кое-что. Мы все видим будущее. Но Левка — он особенный. Он видит дальше, лучше… и разные его варианты. Так вот: то, что у нас получилось — самый лучший вариант. Остальные были много, много хуже. Вот так, ребята. По факту мы спасли страну. Прошли по лезвию бритвы. Нам есть чем гордиться.

— Горжусь, — вздохнул Димка. — Но что делать дальше, если социалистический проект закрыт?

— То же, что и раньше, — твердо сказал Колька. — Держать страну от падения в бездну, держать изо всех сил. Сейчас наша главная задача — сберечь ростки человечности, пробившиеся к свету в Советском Союзе. Нам снова предстоит пройти по лезвию бритвы.

Эпилог

Пять дряхлых старческих фигур устроились на скамейке в одном из московских скверов. На них изредка оглядывались. Все же старики обычно сидели по одному, редко по двое. Одиночество старости — не миф, а жестокая реальность. Но именно этим пожилым, видимо, повезло сохранить дружескую компанию через всю жизнь.

— Слышали анекдот? — подал голос Димка. — Сидит дед девяноста двух лет, листает телефонную книжку и бормочет: «Надо другую книжку завести, в этой почему-то все померли». Точно про нас, да?

— Что, не хочется умирать? — привычно поддела его Любка.

— Не-а, — признался Димка с улыбкой. — Понимаю, что придется, но… я еще не посмотрел, какое оно, наше светлое будущее. А хочется. Обидно, понимаешь: всю жизнь строил его, и не увижу.

— Может, и увидишь, — сказал абсолютно лысый старик.

Все мгновенно насторожились.

— Коля, ты нас для этого собрал, да? — на правах единственной женщины в компании осведомилась Любка. — Учти, второго амулета от моей бабки нет.

— Зато есть результаты работы моей геронтологической лаборатории, — спокойно сказал лысый Колька. — Вы же знаете, последние тридцать лет я занимался именно вопросами радикального продления жизни в интересах руководства страны. Ну и вот, дозанимался.

Старики помолчали, обдумывая ошеломительную новость.

— Не, я признаю, что ты у нас гений, но… что, и никто не знает⁈ Да быть такого не может.

— Может, если результаты исследований держать в голове и нигде не фиксировать.

— Коля… — опасно прищурилась Любка. — А ты свой метод хотя бы на мышах проверял?

— Нет, конечно, — усмехнулся Колька. — У меня в лаборатории даже мыши стучат в КГБ. И все лаборанты. И уборщицы. И вообще все. Его давно нет, а они все равно стучат. Если б я начал проверять, об этом сразу узнали бы. И больше б вы меня не увидели. Так что проверим на себе, других вариантов нет.

— А если умрем?

— Не умрем, — снова усмехнулся Колька. — Идеи коммунизма неистребимы, вы же знаете.

— И как так вышло, что весь мир не смог, а у тебя получилось? — ревниво поинтересовался Димка.

— Не там искали, — пожал плечами Колька. — Все пытались сохранить здоровье, а надо было наоборот.

— Как-то оно… зловеще звучит, — поежился Димка.

— Ты отказываешься, что ли?

— Да ну, скажешь тоже. Мы ж еще в детстве решили держаться вместе? Я от своих слов не привык отказываться.

— Левка, а ты чего такой грустный? — вдруг спросила Любка. — Увидел наше будущее, да?

— Увидел, — неохотно признался седой Левка.

— И что там, выживем хотя бы?

— Там война, Люба. Ракеты и дроны, мины… и предательство. Страшная война. И позорная. Это — в самом лучшем варианте. Во всех остальных — смерть страны.

— Тогда я в деле, — хмуро сказал Марат.

— Мы все в деле, — заметил Димка. — Гражданских среди нас нет. Мы же — разведчики революции. Снова будем удерживать страну от падения в бездну. Что надо делать, Колька? Командуй.

— Встать и идти в мою личную лабораторию, — сказал Колька. — Прямо сейчас. Это — первый шаг.

— Ну, ребята, — прошептала Любка. — Помните, как в детстве? Все вместе! До конца, к плечу плечо!

Пять стариков решительно поднялись со скамьи.