Поминальную встречу решили устроить у Серго. Не то чтобы у него была самая просторная квартира, но она хотя бы имелась. Не то что у Гиви, который в свои тридцать два дальше семейного общежития так и не смог уйти. Как, впрочем, и многие другие — половина институтских преподавателей ютилась там же, да еще семьями с детьми. Просторная квартира имелась у Дато, чем он откровенно хвастался, но… как он предупредил с кривоватой улыбочкой, к нему ходу не было — жена за гостей загрызет насмерть, пыль на ковры тащат и шумят. Жилплощадью располагал безотказный Вано, но — в Ленинграде. И даже не в самом городе, а, как он выражался, в транспортной доступности. Что значило — на электричке в Питер можно попасть, если потолкаться.

Ну а как и где жил Кацо, то есть Костя, никто толком не знал. С юности немногословный и неприметный, к тридцати годам Кацо научился не отвечать даже на прямые вопросы. Смотрел в глаза, улыбался и молчал. А потом переводил разговор на других, не на себя.

Так что — только у Серго.

К тому же он по-прежнему оставался никем не назначенным, не избранным, но тем не менее безусловным признанным лидером компании и авторитетом в делах принципиальных.

В однушку Серго ввалились с веселым шумом и прибаутками, совсем как в бесшабашной юности, когда все люди братья и вот-вот коммунизм.

Квартиру оглядели с придирчивым скептицизмом, поморщились на аскетизм, то есть бедность обстановки, но единодушно решили, что квартира у холостяка — однозначно достижение и великая ценность. После чего дружно плюнули на материальное и повалили в кухню.

— А посмотрите, что у нас есть! — пропел любовно Гиви и продемонстрировал бутылку марочного коньяка. — И не пытайте, где достал! Купил, нашел, едва ушел!

Бутылку оценили одобрительными возгласами и начали выкладывать на кухонный столик дефицит и деликатесы. Тут, естественно, на высоте оказался Вано. Еще бы, выездному за рубеж положено иметь… всякое, недоступное простому обывателю.

Серго пристроился у столика сбоку и с еле заметной усмешкой наблюдал за ярмаркой тщеславия.

Наконец угомонились, разлили по рюмкам. И замолчали.

— Серго, ты местный и больше всех в курсе, — наконец сказал Дато. — Что там вообще произошло?

— Альпинистский маршрут повышенной сложности, — пожал плечами Серго. — В тумане группа случайно разделилась, основная часть решила вернуться на базовый лагерь, и в принципе вернулись без проблем. Через сутки на лагерь вышли остальные потеряшки. Тогда и выяснили, что Любови Ивановны нет. Поиски результата не дали, тело не обнаружили. Но это обычное дело в горах. Через год признали погибшей. Что мы сейчас с вами и поминаем.

— Железная тетка была! — с уважением признал Вано. — Жила как сталь и погибла несломленной. Ну, за нашу Испанку!

— Пусть вечные снега ей будут спокойным приютом и защитой от завистников и врагов, — пробормотал Гиви.

Выпили, но на Гиви покосились озадаченно.

— А что, я неправду сказал⁈ — тут же по юношеской привычке кинулся в битву Гиви. — Вы-то в стороне были, а я с ней работал в одном институте! Знаете, как на нее крысились⁈ Исходили на яд! Лучшая преподавательница института — и ни одного доброго слова! Преподавательское племя вообще из самых гнусных, зависть на сплетнях враньем погоняет… Пусть хотя бы в своих горах не слышит всей грязи.

— А она точно погибла? — вдруг спросил Кацо. — Все же опытная альпинистка и вообще спортсменка-универсал… Как-то странно, что новички вышли, а она нет.

— Ее искали, — спокойно сказал Серго. — Сначала из базового лагеря две поисковые партии, потом Центроспас. Ну и пограничники, естественно, там закрытая зона, на восхождения специальное разрешение выдается. Погранцы как раз ее рюкзак и нашли в трещине. По восстановленным событиям, она сперва сорвалась в трещину. Чтоб выбраться, сбросила рюкзак, поднялась из трещины без страховки и погибла где-то далеко в стороне от маршрута. Там без снаряжения — однозначно смерть, а она наверняка еще и поломанная была после падения. Нет, Костя, Любовь Ивановна Ким погибла. А что новички вышли, а она нет — так вспомни, сколько ей лет было.

— А я всегда считал, что своей смертью она не умрет, — серьезно заявил Дато. — Есть такие люди, мирная жизнь не для них. То под воду ныряют, то на горы лезут, то в сплав по горным рекам. Наша Испанка была из таких. Словно смерти искала.

— Не искала она смерти, — пробормотал опьяневший Гиви. — Она ее просто не боялась. Это смерть сама ее боялась. Наша Испанка… с лопатой в руках… Эх! Что за женщина была! Неукротимый огонь! Разведчица революции! Серго вон в нее даже влюбился! Ведь влюбился, Серый?

Все с интересом уставились на приятеля. Пьяный Гиви с размахом затронул тему, которой остальные касаться побаивались. За колупание личной жизни строгий Серго мог и пинка выдать — и выдавал пару раз. А с пьяного Гиви какой спрос?

— Я и сейчас ее люблю, — спокойно сказал Серго. — Таких женщин больше нет на свете. А тебе, Гриша, я больше пить сегодня не дам. Сколько раз уже лечился от алкоголизма? Два или три? Еще один срыв — и в могилу. Испанки на тебя нет. Она бы тебя лопатой закодировала. На всю оставшуюся жизнь.

Над Гиви тихонько посмеялись и решили, что Испанка — смогла бы. А в глазах Гиви загорелся нехороший ядовитый огонек.

— Ты ее любишь, это понятно, — с ухмылкой пробормотал он. — Великая женщина! Хотя как можно любить морщины — не представляю. Это что-то физиологически ненормальное. Нормально — любить молоденьких! Вот у меня такой букет студенточек! Но это — ш-ш-ш… А вот она — она ж тебя точно любила? Говорят, старух очень даже тянет на молодых и свежих!

— Никакого букета у тебя нет, — жестко сказал Серго. — Ты же конченый алкаш, Гриша, с двух рюмок коньяка развезло. Алкаш и неудачник, кому ты такой нужен? Последняя твоя пассия — продавщица из продуктового на Ленина, но и она тебя турнула, когда из ее дома начал тащить. Мы же в одном городе живем, тут все на виду. И, кстати, разведка доложила — именно ты больше всего грязи набрасывал на честное имя Испанки.

— Серго, да ну их, эти разборки, — пробормотал смущенно Дато. — Чего теперь ворошить прошлое?

— Но мы же собрались здесь в память об Испанке, — серьезно сказал Серго. — Мы — ее лучшие и любимые ученики. Всех нас она опекала и тянула к лучшей жизни. Вано по ее рекомендации в разведке…

— На дипломатической работе вообще-то, — возразил несмело Вано.

— … Вано в разведке под прикрытием, Гиви ее стараниями кандидатскую в нашем сраном институте защитил, да такую, что на мировом уровне не стыдно показать, и не вина Испанки, что этот недоумок пропил свою судьбу… Дато с ее пинка большим начальником заделался, а я… я ей в своей жизни обязан всем. В том числе и самой жизнью. Так кому, как не нам, защищать ее светлое имя?

— Тебе легко говорить! — взвился пьяный Гиви. — Ушел на завод и живешь себе спокойненько! А у нас в институте как на ядерной бомбе! Не поддержишь кодлу, и не видать квартиры до пенсии! А я вообще-то тоже по-человечески жить хочу! А выделишься из компании — жизни в институте не будет! Да, я тоже наговаривал на нее! И что⁈ Не я такой — жизнь такая! Жопу лизать не будешь — на всю жизнь в контролерах ОТК застрянешь, что ты и продемонстрировал! Ну и как, тепло ли тебе, хорошо ли в контролерах на сто сорок зарплаты, гений ты наш⁈

— Испанка тебя не предала бы, — заметил Серго. — И не предавала.

— То Испанка, — буркнул Дато. — Уникальная личность. Таких сейчас не выпускают. Я, честно признаюсь, в студентах ее побаивался. Я и сейчас ее боюсь. Так и кажется, что стоит рядом и смотрит строго… Она и свою жизнь отдала революции, и любую чужую без сомнений запросто туда же, в костер классовой борьбы… А мы, Серго, совсем другие. Мы — обычные, рядовые жители страны Советов.

— Пьем, воруем, унижаемся за жизненные блага, — простецки улыбнулся Вано. — Не мы такие, Серго, жизнь такая. Так что простим Гиви, да? Он попал в непростые жизненные обстоятельства, мы его хорошо понимаем, да? Давайте лучше споем? Помните, как Испанка заставила нас выучить грузинский за то, что взяли в компании картвельские имена? Как мы с ним мучились! Зато сейчас — ух! Ну, за Испанку и нашу солнечную Грузию!

И в маленькой кухне с полного одобрения всех зазвучало мощное грузинское многоголосое пение:

— Пиросмани, смокхатули…

Все же красота — великая сила! После удивительных, волшебных мелодий благословенной Картли в компании воцарилась благожелательная атмосфера грузинского застолья, где даже дерутся любя. Все заговорили взахлеб, жалобы на дефицит и очереди на машины и квартиры тут же сменялись хвастовством личными достижениями. В последнем, безусловно, лидировал Дато. Хитрый, жуликоватый деревенский паренек лучше всех сумел устроиться в бедной советской жизни и теперь среди друзей наслаждался успехом и всеобщей завистью. Признак достижений — черная «Волга» — скромно поблескивала полировкой у подъезда, и Дато регулярно отлучался к окну, чтоб проинспектировать сохранность своей ненаглядной.

— Серго, а все же признайся — ну что такого ты нашел на заводе? — повис он на плече приятеля. — Неужели прельстила рабочая беспроблемная жизнь, как намекал Гиви?

— Ну, не такая уж беспроблемная, — усмехнулся Серго и аккуратно снял руку приятеля с плеча. — Я контролер ОТК, у нас всякое бывает. Вот недавно работнички приспособились размеры под норму подгонять. Есть у нас одно изделие цилиндрической формы, оно контроль дважды проходит. И вот те, кто на второй операции, если промахивались с размерами, они киянкой по цилиндру бац! На той операции, которая уже прошла контроль — брак по размерам. Зато на второй — все размеры в допусках, контроль проходит без щелчка. А что на детали овал и брак, то никого не чешет. Штамп ОТК на обеих операциях есть? Есть. Все довольны, все с зарплатой и с премиями. Так мне за то, что прикрыл лавочку, голову обещали пробить. Это со стороны советских сознательных рабочих. А со стороны начальства обещали уволить. И уволили б, да больше дураков не находится за сто сорок работать в ночные смены.

— А ты, значит, дурак? — невинно ухмыльнулся Дато.

— А я, Дима, просто рабочий. Советский обычный рабочий, который искренне желает, чтоб в стране все же построили социализм. Ну и… рабочая зарплата у меня вроде системы стабилизации, а так-то я переводчиком работаю. В свободное от завода время.

— Понимаю, для души, — кивнул Дато. — И много выходит?

— По-разному. Тысячи три в год. Кстати, Дима, руку с плеча убери. В рабочей среде считается, что на плечи себе руку класть и похлопывать покровительственно позволяют шакалы. А львы за такое в зубы дают.

Дато завистливо крякнул, но руку убрал и на всякий случай отодвинулся.

— Какие-то дикие у вас, у рабочих, правила, — проворчал он. — Как на тюрьме.

— А они и есть с зоны. Или не в курсе, что в рабочей среде живут по уголовным правилам? На заводе всё, как положено в тюрьме. На денежные места чужих не пускают, молодых прессуют, играют на деньги, пьют по-черному, воруют все и даже воровством это не считают…

— Может, Испанка потому и погибла, что видеть всего этого не могла? — задумчиво пробормотал Дато. — Мы-то выросли с этим, а она родилась в революционном огне, о светлом будущем мечтала всерьез…

— Это если она действительно погибла, — пробормотал Кацо как бы про себя. — Серго, ты ничего такого за ней не замечал? Вы же были близки.

— Слу-ушайте, что я заметил! — завопил пьяный Гиви. — Про всех Серго рассказал, кто чем Испанке обязан по жизни, и только про Кацо молчок! Кацо, дружище, так ты у нас один обделенный любовью Испанки? Да за что⁈ Ты ж гарный хлопец!

— А Косте помощь Испанки не требовалась, — спокойно сказал Серго. — Потому что Костя у нас — из КГБ, и всегда оттуда был. И в нашей компании именно по Испанке и работал. Любовь Ивановна — его многолетнее задание. Костя и сейчас с нами по той же причине. Столько лет не объявлялся, а как Любовь Ивановна погибла — тут как тут. Молчит и улыбается, как будто не исчезал на десять лет.

Установилась настороженная тишина.

— Сам придумал или подсказали? — непроницаемо улыбнулся Кацо.

— Она сказала, — признался Серго. — Я-то по юношеской дури верил в мужское братство, как в светлое будущее социализма. А Любовь Ивановна в разведке работала, когда мы все еще в пеленках пищали. Взяла меня за ухо и пальцем ткнула, чтоб увидел — ну, вы знаете ее методы.

— И на чем я, по ее мнению, прокололся? — с искренним любопытством спросил Кацо.

— По факту — на всем. Слабак ты против нее, Костя.

— Забавные фантазии у нашей любимой преподавательницы были, — невозмутимо улыбнулся Кацо и отвернулся с ничего не значащим разговором к Дато.

Но разговоры больше не клеились. Приятели прощались с хозяином квартиры и исчезали с неловким видом. В итоге через десять минут Кацо и Серго остались в квартире вдвоем.

— Скотина ты, Сергей, — беззлобно сказал Костя. — Всю работу мне испортил. Не мог промолчать?

— Когда понял, что ты по нам теперь работаешь, решил, что остальные имеют право знать, — хмуро сказал Сергей. — И — сам ты скотина.

— Не по всем, а конкретно по тебе, — спокойно уточнил сотрудник КГБ и потянулся к бутылке с коньяком. — Ну, выпьем за мой провал?

— Ты же знаешь. Не пью.

Костя уставился на приятеля ничего не значащим взглядом.

— Не пьешь. Не куришь. Спортсмен. И свято стоишь на позициях построения коммунизма. Совсем как она. Ее ученик?

— Мы все ее ученики.

— Ты меня понял. Все мы ее студенты. А ты — ученик. Ведь ученик?

Сергей промолчал. Костя с удовольствием пригубил коньяк и продолжил:

— У старых большевиков много странных принципов. Один из них — ученики. Ученики для старых большевиков обязательны. У Троцкого — свои, это те, о ком широко известно. А у товарища Ким — вот ты и другие. Личные ученики старых большевиков — те, которым они передают свои знания, свою память, свою свирепость идейных бойцов. И свое понимание путей строительства социализма. Это — очень вредное, ненужное нашей стране знание. От официальных учеников мы старых большевиков отсекли. Вся молодежь в комсомоле, весь комсомол под нашим контролем, иные организации не допускаются. Но старые большевики не сдаются. Они вообще не сдаются никогда. Стальные люди. Заводят личных учеников. Пытаются сохранить свою организацию под видом разных обществ по интересам, любительских клубов… Личных учеников мы выявляем и жестко выкорчевываем. Общественное движение тоже берем под контроль. От нас не спрятаться нигде, Сергей, даже в альпинистском клубе. Сожалею, но на тебе черная метка. Ты — ее ученик, для государства это опасно.

— Переживу, — сухо прокомментировал Сергей.

— Не переживешь.

Костя допил рюмку, удовлетворенно причмокнул.

— Ты считаешь меня палачом, кровавым слугой режима, — усмехнулся он. — Но это не так. Я и подобные мне — мы делаем очень нужное для страны дело. Старые большевики смертельно опасны. Они без сомнений утопят страну в крови очередной гражданской войны, с них станется. Мы же с тобой прекрасно понимаем, кто такая Любовь Ивановна Ким. Разве ей есть место в современной жизни? Как она на обычных деревенских парней — и с лопатой, а? Помнишь ведь! Чем-то не устроили ее взыскательный вкус, не соответствовали идеалам социализма — и переломала им ноги, оставила на всю жизнь инвалидами! Специально коленные чашечки раздробила, чтоб наверняка! Дай ей власть — полстраны перебьет во славу своих идей! Сергей, это попросту страшно.

— А я вот смотрю, куда катится страна, и думаю, что, может, и нелишне снова разжечь костры революции, — обронил Сергей. — Мы же были, действительно были в юности мечтателями, романтиками революции. И в кого выродились? Гриша — пьяница, Дима — крупный вор на должности, Ванька добывает информацию, которая никому в руководстве страны не нужна — а ты вообще воюешь против всех, кто имеет собственное мнение…

— Нет, Сережа, — твердо сказал оперативник КГБ. — Ты неправ. Хватит нашему народу крови. Пора пожить мирно.

— Мир — он разный бывает, — криво усмехнулся Сергей. — Когда наглым уступаешь — это ведь тоже мир. Только с наглыми во власти. И куда мы с такими покатимся?

Глаза оперативника опасно сверкнули.

— Ты точно ее ученик, — удовлетворенно сказал он. — И знаешь, я тебя огорчу — ты ее сдал. Если я слабак против товарища Ким, то ты слабак против меня.

— В смысле?

— Любовь Ивановна — она ведь жива, не так ли? Сережа, я тебя знаю. Не так себя ведут, когда теряют любовницу, учительницу и обожаемую женщину. Она точно жива. Ушла, дрянь. Границы у нас в горах что решето, так и не смогли закрыть… Но ничего, мы и в Аргентине умеем доставать!

— Любовь Ивановна погибла, это официальное заключение.

— А мы не с заключениями работаем, а с людьми, — усмехнулся торжествующе Костя. — И вот тебе вопрос на засыпку, человек — что ты слышал о Теоретическом обществе Организации старых большевиков? Молчишь? Так это ничего не изменит. У тебя в реакциях отсутствуют недоумение и удивление. А в рассуждениях кое-что из их идей присутствует. Из чего следует — слышал. За одно это тебе расстрел, ученичок. Неофициальный, разумеется. Под машину попадешь, под поезд поскользнешься, может, сердце на работе прихватит. Или полезешь ремонтировать радиолу, а тебя током долбанет. Но знаешь, в чем ирония? Я тоже верил в мужское братство. Я и сейчас верю. Потому о тебе в отчете не будет ни слова. В память о нашей юности. Ты меня прикрывал в драках, я это не забуду. Живи, Сергей. Живи мирно, женись, дачу построй. И не лезь в политику. В политику вообще никому не надо лезть. Надо жить и не высовываться. Наша страна заслужила мир.

— А тебе не приходило в голову, что ты отсюда можешь не выйти? — глухо спросил Сергей. — Дам по башке, вытащу на остановку и брошу. Район у нас рабочий, то есть бандитский, шпана на каждом углу, никто не удивится.

— Приходило, — улыбнулся оперативник КГБ. — Не боюсь. Так могла бы сделать Любовь Ивановна. Но не ты и не я. Мы с тобой, Сережа, люди иной эпохи, геройствуем только по приказу родины. Вот если родина прикажет — убьем кого угодно. А за идею — нет. Вот Чанита — она убила бы без колебаний. Теперь понимаешь, что нашей Испанке не место в стране? Ей и на планете не место. Пока. Живи, ученик. Встретишь ее — передавай от меня личный привет. Она поймет и оценит. Но ты ее не встретишь. Время старых большевиков кончилось…

Оперативник КГБ внезапно взлетел в воздух и захрипел в железной хватке за горло.

— Когда вы, призванные защищать государство, предадите страну и развалите Союз, когда народ прижмет натуральный голод, вот тогда вспомнишь большевиков, да поздно будет! — яростно прошипел Сергей. — А теперь пошел вон! А не боюсь КГБ! Ваше всесилие — в нашем страхе! А без страха вы никто. Понял? Брысь. Тоже мне… Кацо.

Кацо потер шею. Прокашлялся.

— И все же не убил. Серго.

— Она запретила, — усмехнулся Сергей. — Старые большевики против бессмысленных убийств. Не такие они звери, как вы выставляете.

Кацо помолчал, подумал о чем-то своем.

— Про развал Союза и предательство КГБ тоже она сказала?

Сергей кивнул. Посмотрел на протянутую руку и отвернулся.

— Принципиальный? Уважаю. Но время принципиальных тоже ушло. Прощай, Сергей.