Они встретились не в шесть часов вечера после войны и даже не в семь часов у Никитских ворот, как положено в романтических историях. Прошло три года после победного сорок пятого, когда четверо мужчин в простых костюмах и одна изящно одетая женщина как будто случайно сошлись в центре столицы и не спеша пошли памятным маршрутом туда, где все началось когда-то — к Болотному концу. На них поглядывали: на мужчин равнодушно и в основном из-за того, что без кепок, зато женщину провожали оценивающими взглядами. Мужчины — привлеченные резкой красотой ее лица, женщины же пытливо изучали явно иностранный и очень недешевый крой ее одежды.

— Познакомимся, что ли? — со смешком предложил светловолосый мужчина. — А то даже не знаю, как к кому обращаться. Может некрасиво получиться. Если при свидетелях.

— Да я кем был, тот и есть! — тут же вскинулся крепкий брюнет. — Сохранил в целости имя и фамилию, не то что некоторые!

— И совсем не изменился характером, — мягко улыбнулась женщина. — Чуть что, сразу в бой. Вечный спорщик Димка. Как Галя тебя не пришибла до сих пор? Поражаюсь ее любви.

— А мы с ней расстались, вот и не пришибла.

— Димка, а в глаз⁈

— Она сама выбрала, — криво усмехнулся брошенный муж. — Как поняла, что со мной сравнялась, так сразу уважение куда-то ушло. А за ним и остальные чувства. Не, так-то мы не разошлись, внешне все в порядке. Но женат я сейчас исключительно на работе. Восстанавливаю тяжелую промышленность на бывших оккупированных территориях. Там, сами понимаете, кроме руин, ничего пока что нет. Дмитрий Иванович Ким, директор Киевспецпроекта, разрешите представиться. Левка, а ты у нас кто?

— Леон Коси-Кодряну, подпольщик, глаза и уши Украинского фронта, — усмехнулся смуглый худой мужчина. — Но это большой секрет. Потому что по-прежнему — глаза и уши. Режу националистическое подполье на присоединенных территориях.

— Левка, а не боишься, что…

— Легенду сам товарищ Артем подтвердил. И утвердил. Он мой большой начальник. Как-то сумел пробиться к Верховному, оправдался, восстановил положение и влияние. Ну и я в его тени.

— Левка, но эта война же скоро кончится?

— Ребята, вы меня знаете. Я не гордый. Устроюсь в какой-нибудь дом культуры, детей буду учить музыке, песни буду писать.

— Вот по песням тебя и вычислят! — сердито сказала женщина. — У тебя уникальный стиль! Будет листок валяться на улице, найду и сразу увижу, что ты написал!

— Кто любил вычислять, того уж нет, — сказал Леон, и в глазах мелькнул стальной отблеск. — Хулиганы зарезали. Прямо в эвакуации.

— А, ну тогда да, остальные в упор тебя не узнают на всякий случай!

— Любка, а ты чего такая сердитая? — улыбнулся Леон. — Вы же с Димкой только что встретились, вроде не успели полаяться?

— А положено мне, — спокойно сообщила Любка. — Я же аргентинка по рождению, квартеронка, горячая кровь, благородное воспитание, то-се. В узких кругах — товарищ Чанита. А для кругов широких — никто. И звать меня никак.

— Значит, на родину не вернешься? — грустно спросил Леон. — Навсегда там?

Любка достала тонкую сигарету, закурила.

— Так сложилось, Левушка. Прикипела душой к Испании. А здесь… ну кому я нужна? Убийца, разведчица, актриса… здесь вот такие, как Димка, требуются. Страну восстанавливать, социализм строить.

— Любка, ты нам нужна!

— Так вот она я, Левушка. Бери.

Под тихий смех компании Леон подхватил ее на руки и закружил на зависть проходящим мимо мужчинам. Любка грустно смотрела в его лицо, изящно отставив руку с сигаретой в сторону.

— Мальчики, почему вы одни? — спросила она, вернувшись на асфальт. — Ну, я-то понятное дело почему, а вы? Так нельзя!

Ответом ей было неловкое молчание.

— Так, я чего-то не поняла? Димка, а ну объясняй, пока по лбу не получил!

Дмитрий Иванович хмуро отвернулся. Любка недоуменно обвела друзей взглядом.

— Любка, давай я скажу, — вздохнул Николай. — Мы, Любка, жизнь любим во всех ее проявлениях, и женщины у нас были, а у меня так и не одна, и не пять… ну, ты же меня знаешь, да? Лгун, обманщик, ловелас и вертопрах… пытливый исследователь и ученый, путешественник и военный, всё такое… Ну ты же под дверью подслушивала тогда, я знаю! Но тут вот какое дело… Женщины — не то. По сравнению с тобой.

— Колька, ну не городи ерунды! Нашел тоже красавицу со шрамом во всю щеку!

— Да дело не в красоте! Хотя ты вообще-то сумасшедше красивая и подать себя умеешь. Ты, Любка, с нами навсегда. Сквозь огонь. Других таких нет. Ну, мы не нашли. А возьми ту же Галку Панченко — и любящая, и красивая, и честная, и умная — а жизнь изменилась, и отошла она от Димки, как пароход от пристани. Как стала большим начальством в легкой промышленности, так сразу и потеряла интерес к простому инженеру Димке.

— Ребята, обещайте мне…

— Любка, мы ищем! Как найдем достойную, так сразу. А пока что — ты наша и сестра, и жена, и боевая подруга на всю жизнь для всех. Извини, если что не так.

— Все так, — дрогнувшим голосом сказала Любка. — Вы мне тоже… Коля, ну а ты-то как уцелел? Ты в такие жернова попал — там и посерьезней тебя личности сгинули! Прятался все эти годы, да? Коля, найдут! Война кончилась, сейчас в документах начнут порядок восстанавливать и найдут!

— Так уже нашли, — спокойно сообщил Колька. — Нашли, наказали, простили, отпустили и наградили за особые заслуги.

— Отпустили⁈

— А меня нашли под моей прежней фамилией. И не здесь, а там. Далеко на западе. Честь имею представиться: Николай Доливо-Штерн, фольксдойче, ученый с мировым именем, широко известный в очень узких кругах, создатель и руководитель детской психиатрической лечебницы в пригороде столицы Третьего рейха. В конце войны захвачен в плен, допрошен, прощен и отпущен.

— И тебя не расстреляли? — недоверчиво спросила Любка.

— А за что? — легкомысленно пожал плечами Николай. — Просто врач, просто работал. Я в эмиграции по документам с двадцатого года — а у немцев отличные документы, не подкопаешься.

— А здесь тогда как оказался, если немец?

— Так кто-то должен лечить психику наших больших военных начальников? После войны у многих кукуха съехала. Ну вот, предложили переехать, я согласился.

— Колька, ну врешь же! — рассердилась Любка. — А наградили за что? Ты сказал — тебя наградили!

— Да… я ж в Германии не только лечил, но и разнюхивал, и подглядывал. Ну и передавал куда надо потом, естественно. Про любимую актрису Гитлера Книппер-Чехову слышали, да? Ну вот примерно так же. Ее ведь тоже сначала арестовали. А потом отпустили. И наградили — тайно. Вот представьте, что я Книппер-Чехова. Только мужчина. Ну, как-то так.

Любка опасно прищурила глаза:

— Так слухи про личного врача Лени Рифеншталь…

— Не было! — быстро сказал Николай. — А что было — все неправда. И вообще не болтайте, а то дойдет до мамы, а она ж мама! Все мозги вынесет за недостойное поведение.

— Ладно, прикроем, коллега, так и быть, — хмыкнула Любка. — Тем более что Инессе Павловне, как всегда, не до тебя, двоих детишек от товарища Артема растит в Аргентине. Но что-то ты, Коленька, все же врешь! Вернулся в Москву, спокойно ходишь там, где тебя многие знали и запросто узнают… не верю.

— Я? Вру⁈ — округлил честные глаза Николай. — Я ж не в Москве живу, в Новосибирске! А здесь так, наездами! А и узнает кто — ну и что? А я скажу, что брат, потому и похож! Тем более что был у меня двоюродный, в Гражданскую где-то сгинул…

— Коля, — устало вздохнула Любка. — Ну кому ты заливаешь? А отпечатки пальцев? Ты с номенклатурой работаешь, твои отпечатки в спецкартотеке, лично видела.

— Ладно! — с досадой сдался Николай. — Вот же недоверчивая! Между прочим, со всеми остальными мои сказки вполне проходят! Ну да, на самом деле наверху знают, кто я такой. Признали, что в моем деле слегка перегнули, предложили все забыть и начать с чистого листа. Я согласился.

— Коля…

— Я согласился, но ничего не забыл.

— Ой! — вдруг охнула Любка. — Ребята! А где Болотный конец?

Они долго смотрели на новые заводские корпуса, которые поднялись на месте бывшей рабочей окраины.

— Когда-то же его должны были снести, — пробормотал Дмитрий Иванович. — Он и так еле держался, весь сгнил. Болото засыпали грунтом от строительства метро, перемешали со шлаком, утрамбовали…

— Ребята, у меня такое чувство, что это наше детство землей засыпали, — задумчиво сказала Любка. — Чтоб забыли все, о чем мы мечтали. Как будто и не было никогда весны революции.

— Аналогично, — кивнул Николай.

— Да что вы такое несете? — тут же взъерепенился Дмитрий. — В войне победили? Победили! Живы остались? Социализм строим? Карточки отменили? Скоро товарами магазины наполним и вообще здорово заживем!

— Димка, сам-то веришь? — с упреком сказала Любка.

— Нет, — неохотно согласился он. — Но возражать буду из принципа!

— Кто бы сомневался…

— Так, ребята, поностальгировали и хватит! — решительно сказал Николай. — Мы теперь редко будем встречаться, так используем возможность определить на будущее собственную жизнь.

— Нет, вы мне сначала докажите, что нашу юность землей засыпало! — упрямо возразил Дмитрий. — Сказали «А», так продолжайте! Я вот ничего такого не чувствую! Строю светлое будущее ударными темпами!

— Ты прав, — серьезно кивнул Николай. — Давай разберемся. Чтоб не оставлять между нами темных тем. Подведем, так сказать, промежуточный итог строительства светлого будущего. Первый и самый главный факт — мы победили в войне. Доказали всему миру, но прежде всего себе, что наш строй могуч и жизнеспособен…

— Да, победили! И я к победе тоже руку приложил! Будешь оспаривать?

— Победили, — поморщился Николай. — Но какой ценой?

— Да мы за ценой не постоим!

— Димка, ты из нас самый легитимный, наверняка следил за судьбами кимовцев. За своей группой точно приглядывал, они ж тебе были как младшие братья. Как они?

— Никак, — мгновенно помрачнел Дмитрий. — Выживших нет. Это не моя информация, товарищ Софья вела картотеку коммунаров, не только кимовцев, вообще всех. Я с ее разрешения полистал. Нет больше наших орлят, Колька. Они добровольцами на фронт ушли. Все без исключения. Московский добровольческий комсомольский полк, Белорусский фронт. Там и остались, в Белоруссии.

— Димка, а разве так может быть? — недоверчиво спросила Любка. — А раненые? Их же должны были отправлять по госпиталям, кого-то потом комиссовать…

— Значит, раненые. Люба, было отступление. А в отступлении кто-то должен прикрывать отход основных сил. И держаться до конца и больше. Какие госпитали, о чем ты? Как ты думаешь, кто вызывался добровольно на смерть? Там они, Любка, все лежат, даже в плен никто не попал. Немцы бойцов комсомольского добровольческого полка расстреливали на месте наравне с комиссарами. Ну а кто избежал боев в прикрытии… Любка, ну ты же знаешь наших, сама учила их быть впереди всех. Они и шли впереди всех. В атаку — первыми, в разведку — первыми. Первыми ловили пули в грудь. А кого-то и в спину застрелили. Чтоб не поднимал в атаку. Бывало на фронте и такое, и не такое тоже бывало.

— Я, собственно, к чему веду, — хмуро сказал Николай. — Война безжалостно прошлась по всем. Но в первую очередь выкосила лучших. Не только кимовцев. Левка, помнится, у тебя был ансамбль?

— Был, — коротко отозвался Леон.

— Понятно, — протянул Дмитрий. — Марат? А твоя особая автомобильная рота как войну прошла?

— Как все. Три состава похоронил. Лучшие погибли все. Самого лучшего, старшину Серебрякова, уже после войны потерял на Западной Украине, вон Левка знает, что там творится.

— Ну и моя группа «молодых инженеров» тоже… там, — вздохнул Дмитрий. — Добровольцы, горячие сердца… Я понял. Но ты добивай, Колька, не жалей.

— Добиваю. Да, мы победили. Снова прошли по лезвию ножа над пропастью вместе со страной. Но цена победы неподъемна. Выбиты лучшие, а кто уцелел, души сожгли на войне. Такого нагляделись, что веры в человечество поубавилось очень сильно. Нам не с кем строить светлое будущее. Не с кем. Романтиков революции больше нет. Есть сильное государство. Свободомыслие давится, а после войны будет давиться с особым ожесточением, чтобы поколение победителей вдруг не возомнило себя хозяевами страны. Это — квалифицированное мнение Теоретического общества Организации Старых Большевиков. Я к нему присоединяюсь. Мы сейчас строим и продолжим строить сильное государство, не светлое будущее нашей мечты, такова реальность.

— Что бы они там понимали! — сердито выпалил Дмитрий. — Сидят в своей Аргентине, теории строят! Просрали революцию! Мы им сколько развединформации добыли, жизнями рисковали, детство свое на шпионские дела угробили, а они⁈ Соплежуи! Сдались без борьбы!

— Чтоб бороться, надо хотя бы понимать, за что борешься, — заметил Николай. — А с пониманием у нас и сейчас большие проблемы. Теории социалистического строительства как не было, так и нет. Ну выбили бы старые большевики всех сторонников сильного государства — а дальше? Погрязнуть в партийных спорах, когда надо экономику поднимать и крепить оборону? С этими задачами может справиться только сильное государство, так пока что считается. Если б я, Дима, точно знал, что делать, я бы лично перестрелял кого требуется, были у меня такие возможности. Но я… на своем уровне специалист. Работу госпиталя могу организовать, людей могу лечить. И не более. Да и все мы такие. Практики.

— Ты не знаешь, что делать, Димка не знает, что делать — и что тогда делать⁈ — сердито буркнула Любка.

— Почему это я не знаю? — усмехнулся Николай. — Знаю. Надо жить. Всеми силами строить социализм. Теоретическое общество полагает, что точка невозврата давно пройдена, но тут я с ними не согласен. Мы через такую войну всем народом прошли по лезвию ножа! Это что-то да значит! Я считаю, у нас есть еще надежда на светлое будущее. Вырастет новое поколение. Станут получше условия жизни. Подрастут грамотные специалисты. Воспитаем новых кимовцев… и прорвемся в светлое будущее. Мы же решили идти вместе с большевиками? Не отступимся?

Леон мягко улыбнулся и молча протянул ему свою руку. Поверх его руки легла жесткая ладошка Любки. Сверху, с ревнивой быстротой — крепкая спортивная ладонь Дмитрия…

— Маратик, — вдруг сказала Любка. — А я вот смотрю на тебя и думаю — а чего ты молчишь? И не как обычно молчишь, а мрачно? Мне, Маратик, от твоего молчания как-то не по себе. И почему не в форме? Ты же у нас профессиональный военный. А не в форме. А?

— Не в форме — потому что сокращение армии, — неохотно сказал Марат. — Скоро начнется. А я там… не ко двору пришелся.

— И кто ты сейчас?

— Капитан запаса. Начал войну капитаном, им и закончил. Обычное для армии дело. Да я не пропаду, Люба, не переживай. Хорошему шоферу всегда работа найдется.

— Угу, — задумчиво сказала Любка. — А сейчас ты куда?

— На кладбище.

На Марата уставились недоуменно все.

— Годовщина, — еще более неохотно сказал он. — У меня же семья была. Жена и двенадцать детей. Приемыши послевоенные, я к ним, как к родным, прикипел. Убили их на Западной Украине бандеровцы. Узнали, что семья офицера, и убили. А потом сожгли. Серебряков их защищал до последнего, с ними погиб. Лучший друг и семья. Надо помянуть.

— Мы с тобой, — твердо сказал Дмитрий. — Нам тоже… не стоит забывать. Засыпали наши юные мечты землей — но мы-то еще живы! Живы, Марат, и отплатим всем!

— Знаете что? — хмуро сказала Любка. — А я, пожалуй, вернусь на родину. Похоже, здесь для меня есть срочное дело. А то у нас государство сильное, но доброе. Пройдет лет пять, и выпустят на свободу убийц, и будут они жить-поживать. Еще и во власть пролезут. Так не пойдет. Костры революции должны такую мразь выжигать дотла. Марат, я тоже с тобой. Как в детстве — вместе сквозь огонь навсегда.