Кимовцы

Батальонный комиссар Галан снял фуражку, вытер рукавом гимнастерки потное лицо. Надел фуражку и снова побежал вдоль окопов. Приказ командира корпуса жесток и ясен: остановить гитлеровцев! Остановить любой ценой, насмерть стоять! Потому что за спинами батальона комиссара Галана по мосту шли и шли на восток разбитые красноармейские части, тянулись машины с эвакуированными, торопливой толпой валили беженцы, катили редкие пушки без снарядов… и если не остановить вал фашистской армии, огромной толпе у моста конец. В кровавую кашу перемесят гусеницами танков. Батальон должен держать дорогу, пока на восточный берег не уйдет последний солдат. Что при таком раскладе ожидает бойцов батальона и самого комиссара, комиссар Галан старался не думать. Потому что и так ясно — они смертники. Чем держать фашистов, чем? Винтовками⁈ Двумя станковыми пулеметами с половинным боекомплектом? Пушек нет. Мин нет. Гранат — и тех нехватка. Пойдут по дороге танки — и не станет батальона. Да и какой там батальон — две неполных роты. Чуть больше сотни бойцов.

Нет, где-то были и патроны, и снаряды к пушкам, и полевые кухни. Но разве их найдешь в неразберихе торопливого отступления? Связи нет, что происходит у соседей на флангах — неизвестно. Может, там уже прорвались гитлеровцы и катят сейчас по дорогам, замыкают кольцо очередного окружения. А батальон только что вырвался из предыдущего, страшной ценой потери половины личного состава вырвался. Командир батальона пал смертью храбрых, с одним наганом повел бойцов на прорыв. Командиры рот остались лежать в безымянном лесочке, где схлестнулись с фашистами в кровавой рукопашной. Один батальонный комиссар остался из старших командиров, уцелел за счет звериного чувства на опасность, боевого опыта да огромной удачи. Вот и останавливай гитлеровцев как хочешь. А не остановишь… и об этом лучше не думать.

Красноармейцы торопливо рыли окопы и стрелковые ячейки, угрюмо поглядывали на дорогу, выходящую из далекого леса на горизонте. Пока что по ней катились только отставшие машины и телеги отступающих частей, но чудилось, чудилось уже за горизонтом грозное рычание вражеской техники. А патронов — на один короткий бой…

Комиссар забрал у ординарца фляжку с водой, жадно присосался. И плевать, что теплая. Хорошо, что хоть такая пока есть. Но скоро кончится. Солнце палит немилосердно, пыль рвет горло, глотают бойцы воду и не могут напиться. И все поглядывают на далекий лесок.

— Товарищ батальонный комиссар, кажись, подкрепление идет, — подал голос ординарец.

Комиссар поглядел на дорогу и грязно выругался. Он просил подкрепление! Не десяток подростков в мешковатой форме, а подкрепление! Но, похоже, это все, кого командир корпуса смог отправить ему в помощь.

Прибывшие выстроились перед ним неровной шеренгой. Комиссар неприветливо оглядел их. Сопляки какие-то.

— Товарищ батальонный комиссар, бойцы Московского добровольческого комсомольского полка прибыли в ваше распоряжение, — интеллигентным негромким голосом доложил сутулый юноша.

Комиссар внутренне покривился. Он терпеть не мог чересчур грамотных. Вечно они возражают, на всё у них, видите ли, собственное мнение!

— Почему без патронов, комсомольцы? — язвительно спросил комиссар. — Так убегали, что растеряли? Полк, говорите? А остальные где? К мамке под юбку спрятались?

— Стреляли, потому патроны кончились, — сухо сказал сутулый комсомолец. — А полк погиб. Мы — всё, что от него осталось.

— Воевать не умеете! — не задумываясь отрубил комиссар.

— А вам обязательно надо унизить подчиненных? — неприветливо спросил боец. — Без этого не командуется?

Комиссар Галан ощерился. Именно этого он и добивался — чтоб ему возразили. Чтоб вылез самый смелый и активный! И тогда — смять его, растоптать! А потребуется — расстрелять! И тогда остальные подожмут хвосты и будут беспрекословно выполнять приказы, как положено в Красной Армии! Задача любого командира — задавить любые попытки неповиновения! Чтоб боялись командира сильнее танков! Жестоко, да, но на том стоит армейская дисциплина, без этого позиции не удержать, побегут бойцы при первых же выстрелах.

Что-то сверкнуло на гимнастерке комсомольца. Комиссар шагнул вперед, пригляделся. И нехорошо усмехнулся. Красная звезда в пламени. Знакомый значок. Большими дураком надо быть, чтоб носить его открыто. Нет больше кимовцев, вычеркнула их из истории карающая рука революции.

— Кимовец? Не всех, выходит, еще перебили? Перебьем, обещаю!

И протянул руку, чтоб сорвать значок. Комсомолец неуловимо, мягко отстранился. Слегка опустил голову. Весь как-то словно подобрался. И батальонный комиссар вдруг обратил внимание, что винтовку боец держит не по уставу, дулом вниз. Не по уставу, но привести в боевое положение — одного движения хватит.

Комиссар опустил руку. Нет, он не испугался. Но было что-то этакое в фигуре кимовца. Четко ощущалось, что схвати комиссар значок, дерни — тут и останешься с пулей в башке. Да и остальные комсомольцы как-то… как будто ощетинились.

— Винтовка почему без штыка? — перевел комиссар разговор на другое.

— Пристреляна без штыка. Снайперский вариант.

Комиссар недоверчиво прищурился. Снайпер? Редкий зверь.

— Старшина! — позвал комиссар. — Захаров! Прими пополнение! Патронов им выдели, распредели как-нибудь!

И добавил уже для комсомольцев:

— Ну что, москвичи, патроны для вас найдем, а вот еды, к сожалению, нет. Ресторан немножко отстал, но к вечеру обещались!

— Мы еду и не просим, — все так же сухо сказал кимовец. — Все равно здесь все останемся. Мы позиции не бросаем. Разрешите приступить к обустройству ячеек, товарищ батальонный комиссар?

— Разрешаю, — усмехнулся комиссар. — Идите. Не до споров сейчас, врага бить надо. А вот после боя договорим.

Комсомольцы ушли на позиции. Комиссар проводил их взглядом. Двенадцать сопливых пацанов и одна девчонка-санинструктор, самая крупная среди них, кстати. Такая, пожалуй, запросто на себе раненого вытащит. Не то что остальные задохлики — винтовки при ходьбе прикладами за землю цепляют! Пополнение, мать их…

Он со злостью оглядел поле. Место для позиций неудачное, но нет рядом подходящих для обороны мест. Ни высотки, ни крутого берега реки — чистое поле, обходи по флангам кто хочешь и на чем хочешь! Бойцов — на одну усиленную роту, да и те уже битые, пуганые, внутренне уже готовы отступать. А отступать нельзя. Приказ — стоять насмерть.

Комиссар выругался и собрался снова бегать вдоль окопов. Подбодрить, поддержать, приказать. Бойцы должны видеть, что командир — с ними. И если что — шлепнет без сомнений.

И тут наконец от сборного пункта прибыло настоящее подкрепление. Две сорокапятки. Всего две. Но — пушки! А с пушками есть надежда остановить и броневики, и, если повезет, и танки! Не уничтожить, нет, хотя бы остановить, и то хлеб!

Молоденький лейтенант-артиллерист слегка убавил его радость, когда сказал, сколько и каких снарядов приходится на один ствол. Комиссар тоскливо выругался, но потом махнул рукой и успокоился. В конце концов, десять осколочных снарядов — это намного лучше, чем вообще ничего!

Комиссар быстро договорился с артиллеристами, что те встанут под прикрытием линии окопов, и даже отправил им в помощь отделение бойцов, чтоб помогли обваловать позиции. Бойцы поднимались с ворчанием, неохотно. Они все и так вымотались на рытье окопов и на дядю пахать явно не стремились. Комиссар мгновенно озверел, с размаху влепил ближайшему в ухо и бешено зашипел:

— Что, твари, без пушек против танков хотите остаться⁈ Приказы старшего по званию отказываетесь выполнять? Застрелю! Бегом!

Бойцы прониклись серьезностью момента, подхватили лопаты и тяжело побежали. Комиссар усмехнулся с мрачным удовлетворением. Это война, сволочи, тут уговаривать не будут!

Бой начался как-то быстро и обыденно. Выкатилась из-за дальнего леса парочка броневиков, раскатилась в стороны от дороги, хлестнула пулеметными очередями по красноармейским позициям, и началось. Развернулась в длинную цепь пехота, пошла перебежками за броневиками, ахнула торопливо сорокапятка, оглушительно затрещали винтовки.

— Беречь патроны! — заорал батальонный комиссар. — Подпустить на дистанцию поражения! Подпустить!

Не выдержал и побежал по окопам, тычками и криками восстанавливая порядок. Опомнились и подключились сержанты, и скоро только одна винтовка на фланге била редко и неторопливо.

— С-сука! — вызверился комиссар и помчался, пригибаясь, туда.

Влетел в окоп, увидел, как дернулась от выстрела сутулая спина кимовца, в ярости схватил его за воротник.

— Отпусти, — внятно сказал стрелок. — Я пулеметчиков выбиваю.

Комиссар выдохнул и отпустил. Хотел сказать что-нибудь язвительное, но тут вдруг взметнулась земля, и по голове тупо ударило. Снаряд, отстраненно понял он. Засекли снайпера. Поднялся на ноги, выплюнул землю, выглянул из окопа. Так и есть, танки. Три серые коробочки неторопливо ползли по полю. Вроде и немного — но танки! А у артиллеристов только осколочные снаряды.

Через несколько минут артиллеристов можно было уже не учитывать. Немецкие танкисты уничтожили стоящие в чистом поле пушки быстро и умело. И снова поползли вперед. А за ними — броневики. А за броневиками пошла пехота…

И бойцы побежали. Сначала по одному, ползком, а потом словно лавина сорвалась. Слепая, обезумевшая лавина.

— Куда⁈ — потрясал наганом батальонный комиссар. — Стоять! Назад!

Его торопливо оббегали с обезумевшими лицами. Комиссар выстрелил раз и другой — никакого результата. Торопливо бросился обратно в окопы. Тут же наткнулся на убитую комсомолку-санинструктора. Девушка лежала, широко раскинув руки, перечеркнутая пулеметной очередью. Ее винтовка сиротливо валялась на бруствере — она стреляла до последнего момента своей короткой жизни.

Он нашел комсомольцев на левом фланге, у самой дороги. Они лежали, вжавшись в землю, и стреляли расчетливо и не спеша, как будто не на них ползла неотвратимая бронированная смерть. Двое пареньков возились с пулеметом, торопливо расчищали лопатками сектор для стрельбы.

— Одна лента осталась! — сверкнул зубами один из них. — Надо потратить с толком!

А потом комсомолец вдруг дернулся, провернулся и упал. Шальная пуля попала безошибочно, точно в голову.

Кимовец-снайпер перестал стрелять, обернулся. Глянул на комиссара пронзительно и нечеловечески остро.

— Что, комиссар, всех перестрелял, некому больше пойти с гранатами под танки? — донесся до комиссара его хриплый голос.

Комиссару стало страшно. Он вспомнил, где и от кого слышал эти слова.

Ударил совсем близко разрыв. Комиссар пригнулся и невольно отступил. А потом развернулся и побежал.

За его спиной снова звонко выстрелила винтовка. И еще раз. И еще. Комсомольский добровольческий полк вел свой последний бой, старался забрать как можно больше вражеских жизней, чтоб именно их не хватило гитлеровцам под стенами Москвы.

Четко застучал станковый пулемет, страшным фланговым огнем выкашивая пехоту — и исчез во взрыве. Последний раз выстрелила снайперка, сверкнула саперная лопатка, дико закричал гитлеровец с разрубленным плечом, и автоматные очереди многократно перечеркнули грудь отчаянного кимовца…

А батальонный комиссар Галан через трое суток вышел с группой бойцов к сборному пункту. Повелительно приказал бойцам заградотряда проводить его к командиру, но пограничники скользнули равнодушными взглядами по его знакам различия, по документам — и провели совсем в другую сторону…

— Левка! — вырвалось радостное у батальонного комиссара при виде знакомой фигуры с шинелью, наброшенной на плечи.

Лев Мехлис бросил на него холодный взгляд и словно не узнал.

— Это он сбежал из прикрытия переправы? Расстрелять. Перед строем.

И Лев Мехлис стремительно ушел, явно на втором шаге выкинув личность приговоренного из головы.

— А что я мог сделать один против танков? — крикнул батальонный комиссар Галан. — Я не виноват!

Дуло винтовки равнодушно ткнуло ему под лопатку.

И в последний миг его жизни вдруг встало перед его глазами давнее, вроде бы надежно вычеркнутое из памяти событие.

— Что же ты творишь⁈ — словно издалека снова хрипел ему голос непонятного музыканта. — Всех сожгли костры революции, с кем встанешь против танков⁈

Усмехнулся на эти слова бывший капитан ВЧК-ОГПУ Леонид Галан. Мол, да, славно поработал и не жалею ни о чем! Перестрелял, передавил романтиков революции, победил безоговорочно! Потому что во всех своих ипостасях, всегда Леонид Галан оставался боевым псом сильного государства. А романтики сильному государству… не нужны. Неудобные они. Спорят, вопросы задают, на все имеют свое мнение. Ну вот их и нет.

Поэтому он поднял голову смело и принял заслуженную смерть от своего сильного государства бестрепетно, без сомнений в сердце.

-=-=-

Нескончаемая колонна беженцев медленно тащилась от разбитого моста обратно, уменьшалась постепенно — счастливцы, имеющие сельскую родню, рассасывались по деревням переждать страшное лихолетье. Кто возвращался в город — брели все какие-то серые, подавленные, покрытые дорожной пылью.

Только одна группа выделялась ярким пятном. Детский музыкальный ансамбль оставил свои громоздкие инструменты на обочине и шагал в обратно в город целеустремленно, сосредоточенно, словно имея перед собой четкую цель. И у каждого на груди с вызовом пламенел пионерский галстук.

Гитлеровцы появились неожиданно. Приглушенно загудели моторы, и по мгновенно освободившейся дороге не спеша покатили грузовики. Солдаты поглядывали сверху на беженцев, перешучивались, сверкали довольными улыбками, но в целом на жалкую толпу у обочины не обращали особого внимания.

А вот два мотоцикла с пулеметчиками в колясках покатили вдоль колонны уже конкретно, с видом охотников, заметивших добычу. И еще один мотоцикл остановил колонну далеко впереди.

Солдат поднял руку и повелительно закричал:

— Kommissare? Kommuniste? Juden? Forwarts!

Никто в колонне не пошевелился. Поначалу. Потом кого-то стали настойчиво выталкивать из толпы наружу. А гитлеровец на мотоцикле повел взглядом по беженцам — и уставился на красные галстуки.

— Ну вот, ребята, и нашло нас наше поле Куликово, — тихо прошептала девочка-подросток и сжала побелевшими пальцами футляр с кларнетом. — Все помните, как учил Леон Иванович? Начну стрелять — сразу бегите к лесу. Да не как бараны бегите, а врассыпную, пригибаясь… Все поняли?

— Машка, не дури! — яростно прошептали ей в ответ. — Ты девочка! Отдай пистолет нам!

— Сами дураки. Я кимовка. Меня учили стрелять, а вас нет.

— Машка…

— Всё, не спорьте, я пошла. И… отомстите за меня, кто уцелеет. Я им живой не дамся.

Не слушая больше сердитого шепота за спиной, она выступила вперед и пропела ангельски нежным голоском:

— Herr Offizier, schauen Sie bitte dieses Wunder an!

Мол, посмотрите, какое я вас сейчас чудо покажу! И опустилась на коленки прямо в пыль перед мотоциклом. Гитлеровцы заинтересованно склонились, а двое так даже подошли поближе.

Тонкие девичьи пальчики отщелкнули застежки футляра. Сверкнул золотом на черном бархате благородный инструмент.

Откинулась потайная крышка сбоку. Небольшой пистолет с перламутровыми накладками на рукоятке уверенно лег в узкую ладошку…

Вообще у дамского пистолета мощность не впечатляет. Пуля запросто может застрять в толстой шинели, отрикошетить от медали, ребра или даже документов в нагрудном кармане… но это если стрелять на дистанции и в корпус. А она стреляла в упор.

И целилась в горло.

Последний патрон она оставляла для себя. Но увлеклась, растратила все. Впрочем, гитлеровцы сделали работу за нее, опомнились и застрелили, и в бешенстве еще искололи неподвижное тело штыками. А потом принялись поливать свинцом убегающих подростков. Так что до леса добежали только трое. Добежали, укрылись за спасительными стволами. Один из них обернулся и яростно пообещал:

— Отомстим, Маша, всем отомстим! В пыль сотрем Германию, камня не оставим! И на рейхстаге напишем твое имя!

Через месяц их приняли в партизанский отряд «Богатырь» разведчиками. До рейхстага они не дошли. Один поймал пулю в грудь в бою с полицаями. Другого схватили на явке подпольщиков, пытали и повесили на площади. Третьего выдали местные жители, он вместе с командиром отряда богатырем Иваном Быковым отбивался до последнего патрона, вместе с ним и сгорел в подожженном гитлеровцами доме. Одно хорошо — мучений от огня не испытал, умер от ран прежде, чем на них обвалилась пылающая кровля.

Последнее, что он услышал — очень странные слова своего командира:

— Искупил я свою вину перед твоим наставником, малыш, всей своей кровью искупил. Так Леону Ивановичу на небесах и передай. Мол, бил Ванька Быков фашистов изо всех сил, покрошил немерено, авось именно этих и не хватит, чтоб захватить Москву. Кабы не перебитые ноги, напоследок в рукопашную пошел бы, еще б кого с собой прихватил… Передашь?

— Сами и передадите, — усмехнулся юный разведчик разбитым ртом.

— Не, брат, мне в аду гореть. Потому что тварь я конченая, заслужил. А ты вверх лети, к нему. Вам, романтикам революции, на земле не место, чистые у вас души.