Почему «что»? — деликатно уточнил капитан. — Почему я тебя выделил в первый день? Или почему в сержанты произвел? Или, может, почему на машину посадил? Что тебе непонятно?

— Харпэ, товарищ капитан! — тут же возмутился Серебряков по привычке, часто его капитан донимал подобными ехидными уточнениями. — Тут все понятно, я же о другом!

— Н-да? И почему я тебя выделил при первой встрече?

Сержант замолчал в затруднении. Как-то он об этом не задумывался раньше. Ну, выделил и выделил, что такого? За личные достоинства. Или еще проще — глянулся. Хотя чем он мог «глянуться»? Не девица все же. Маленький, дохленький… был тогда. И молчаливый. И вправду — за что?

— При чем тут это, — пробормотал он в результате. — Я хотел спросить, почему товарищ политрук ломает все, что вы в части наладили, и почему ему это позволено. Он же ваш подчиненный, заместитель! А вы смотрите и не возражаете!

Капитан с наслаждением отхлебнул чай. Прищурился.

— Так ты полагаешь, политрук — мой подчиненный?

— Конечно! Он же ваш заместитель! И вы капитан, а он…

— Вот тут ты, брат, сильно ошибаешься. Да, я командир роты, а он заместитель. Но — по политической части. А политическая часть — это, брат, очень серьезная штука. Я-то кто? Просто командир. А он, брат, делает так, чтоб вы из сброда балбесов стали настоящими советскими гражданами.

— Товарищ капитан, да вы в сто раз побольше его делаете!

— Не отрицаю. Но я, брат, просто служу. Командую авторотой, руковожу перевозкой военных грузов, обучаю солдат военному делу. Я так и в царской армии служил бы. И в польской. И в румынской. А наш политрук делает так, чтобы армия стала рабоче-крестьянской, большевистской, чтоб служила народу. Чуешь разницу?

— Вижу, а не чую! — сердито сказал сержант. — Он нажаловался начальству, те приехали и не разобравшись развалили всю боевую учебу! Вредитель он самый настоящий, а не политрук!

— И это не отрицаю, — спокойно согласился капитан. — Вредитель самый настоящий. Но только потому, что молодой, неопытный и малообразованный. Что не отменяет того, что он — политрук. Между прочим, политрук может меня от командования своей властью отстранить, дано ему такое право. Если увидит, что антисоветские действия совершаю. Пойми, брат: пока что политрук в армии — главная сила. Он же не просто так вам газеты читает и разъясняет прочитанное — он приучает вас жить не только своими мелкими интересами, но и нуждами страны, и всего мира. И он актив в роте создает, который должен дисциплину держать. Я дисциплину за счет наказаний и поощрений держу, это эффективно, но только пока я рядом. А дисциплина из идеологических соображений, из-за коммунистического мировоззрения — это, брат, совсем другое дело, это страшная сила. Чуешь разницу? Ах да, ты не чуешь, ты видишь…

Сержант Серебряков завистливо вздохнул. Как здорово объясняет капитан! Вроде бы шутливо, расслабленно, даже чай пьет, но логика в разъяснениях железная, не подкопаешься! Сразу все ясно и понятно. Но…

— Я понял, товарищ капитан. Политрук в роте — главный. Тогда ж зачем он боевую учебу поломал? Чем она вредила воспитанию советского человека?

— Да по неумелости, — пожал плечами капитан. — Строевую подготовку на плацу проводить много ума не надо, вот он и привел роту к привычному. Его самого так в училище гоняли, он сюда знакомый образ действий перетащил, потому что другого не знает. Боевая учеба — это ж, брат, дело сложное, требующее знаний, а кроме того — времени и денег. Мы на учебе и патронов уйму жжем, и бензину столько же, и форму рвем. И на первый взгляд без толку. Вот начальство обозлилось и запретило всё разом. И их даже в чем-то можно понять. Рабоче-крестьянской нашей армии много чего жизненно не хватает, а тут мы, такие наглые, палим бензин тоннами, а перевозим грузов меньше других. Меня за такие фокусы из Киевского особого поперли с понижением, я так-то майором раньше был. И отсюда выперли б, да солдат учить некому. Грамотных командиров нехватка жуткая, а командир нашего полка — мужик умный и понимающий, вот он и дал мне добро на создание учебно-боевой роты, и поддерживает незримо, как может. Мы, между прочим, обученными водителями всю дивизию обеспечиваем. Ты же сам недавно ругался, мол, только сделаем из балбесов настоящих шоферов, как их забирают и других балбесов присылают, похлеще первых. Вот такие, брат, у нас с тобой дела.

— Товарищ капитан, так если у политработников сила, что ж вы не среди них? — пробормотал сержант. — Вы со своими знаниями сколько полезного для армии сделали бы!

— М-да? Ну поменяй нас местами, и что получится? Грамотный старший политрук Ким и старший лейтенант Тимофеев со своей семилеткой и политическим училищем в командирах роты. А ротой ежедневно командовать требуется, солдат обучать шоферскому делу, техническое обслуживание машин проводить. И много наш лейтенант наруководит? Тут строевой подготовкой не обойдешься. Нет, брат, каждый хорош на своем месте.

— Политрук — не очень хорош! — неуступчиво поджал губы сержант.

— Научится потихоньку. Нехватка командиров жуткая, негде толковых взять, понимаешь? А нам, чтоб ты знал, передислокация ближе к границе предстоит вместе со всем полком. А передислокация к западной границе, считай, ничем от боевой операции не отличается. И потери у нас будут, и трудности такие, что врагу не пожелаешь. Я нашего политрука работой по самые жабры загружу, глядишь, человеком станет. Или хотя бы обучение новобранцев русскому языка с тебя снимет, все легче.

— Броневые вставки из автомашин тоже снимать? — неохотно спросил сержант. — Если уж мы по политруковским понятиям теперь живем?

— Вставки, — поморщился капитан и поднялся. — Вот, кстати, хороший пример эти вставки. Бронированная дверца жизнь водителя не раз спасет. И вроде бы приказ снять вставки — настоящее вредительство.

— Вредительство и есть!

— А теперь вот о чем вспомни: стране не хватает металла на самое нужное. Катастрофически не хватает. У нас кабины грузовиков фанерные. У нас истребители — фанерные. У нас в штурмовых самолетах броня идет только на бронеспинки кресел пилотов, на остальное не хватает. И вот с этой точки зрения уже наши левые, не очень честным путем добытые бронелисты на вставки для кабин выглядят вредительством. Того, что мы себе утащили, может, не хватит для штурмовиков, и будут большие потери среди летчиков, а их, брат, готовить посложнее, чем шоферов. Так что, брат, давай-ка поменьше такими словами бросаться. Вредительства хватает, но основное от неумелости идет, от неграмотности. Чуешь, к чему я?

— Чую, — вздохнул сержант. — Учиться и учиться управлять государством самым серьезным образом. Товарищ капитан, он меня заставляет в комсомол вступить.

Капитан остановился на полуобороте, поглядел озадаченно:

— И чем тебе комсомол не глянулся? Вступай.

— Я верующий, товарищ капитан, вы же знаете.

— А я атеист. И что? Вот, вместе за судьбу автороты переживаем. Я из тебя вообще планирую офицера сделать, то есть командира, мне твоя вера не мешает. Чем тебе комсомол не глянулся? К чему-то не тому призывает, плохому учит?

— Нет, но комсомольцы все безбожники и с церковью борются…

— Церковь — не вера. По башке им давно пора надавать. Пусть церковники сначала объяснят, как так они, якобы духовно возвышенные и чистые, веру свою на куски раскололи, в сварах погрязли, еретиков сотнями тысяч уничтожили, даже в своих церковных делах очень некрасиво выглядят, а потом уже чего-то вякают. Вера — в глубине души, брат. Вот там ее и храни, не в церкви. А в комсомоле просто оставайся человеком. И вот увидишь, ты еще самым лучшим комсомольцем станешь. Еще вопросы есть?

— Один, — пробормотал сержант и неловко опустил глаза. — Как вы живете здесь и работаете? Вы намного умнее и грамотней остальных командиров, вы лучше разбираетесь в военном деле, чем даже командир полка, я же вижу. А подчиняетесь всяким дуракам и их дурацкие приказы вынуждены выполнять. Неужели не обидно?

— Обидно, — легко сказал капитан. — А что делать, если вокруг столько дураков? Всех победить никаких сил не хватит. Вот и остается таким, как я да ты, просто служить, просто выполнять свою работу самым серьезным образом. И тогда, быть может, удержим свою родину на краю пропасти, пройдем по лезвию. Вот только на это одно и надежда. Чуешь, нет? Вижу, что не чуешь. Тогда скажи мне, сержант Серебряков, о чем мечтает, о чем болтает основная масса солдат в нашей роте, а? О победе коммунизма во всем мире?

— Как бы в самоволку сбегать, самогону купить и отпраздновать ночью в гараже с дружками, — неохотно буркнул сержант.

— Во-от! А кто им не позволяет такое непотребство совершить? Всего лишь один командир роты да пара-тройка сержантов. Пока мы на посту — вся армия на посту. На нас с тобой да таких, как мы, вся страна держится, понимаешь? И надо нам с тобой, брат, продержаться до тех времен, пока любители самогона и драк деревня на деревню настоящими советскими гражданами не станут. Учить их и учить! И в этом деле политруки — на переднем крае, в первой шеренге идут. Как думаешь, сержант Серебряков — получится у нас выстоять?

— У меня? — печально вздохнул сержант. — Таки чтобы у меня да что-то в жизни получилось правильно? Не смешите мою тетю, товарищ капитан.

— Ну всё, застрадал! Евреем ты, Диня, родился, евреем и помрешь. Но сначала переживешь всех. Шагом марш писать заявление о приеме в комсомол.

— Слушаюсь, — вздохнул сержант, развернулся и рубанул строевым шагом.

И на третьем шаге до него, совершенно внезапно и без всякого внешнего повода, вдруг дошло, для чего товарищ капитан изучает идиш. А вот чтобы таких хитрожопых, как сержант Серебряков, лучше понимать! Наверняка капитан Ким и тюркские наречия изучает, а вполне может быть, что и знает уже, и остальные языки, бытующие в роте, тоже. Потому что не раз ловил сержант Серебряков себя на ощущении, что не учит идиш капитан, просто вспоминает. Откуда, каким образом? Так это ж капитан Ким! Он знает всё.

В течение следующего месяца сержант Серебряков с огромным удовольствием наблюдал за, как выразился капитан Ким, «приведением политрука к центральному бою». Авторота начала готовиться к передислокации на западный театр ожидаемых боевых действий, и забот навалилось столько, что не вздохнуть. И часть из них товарищ капитан тут же переложил на политруковские плечи. Сначала товарищ политрук, конечно, отнекивался и напоминал о своих чисто политруковских обязанностях, но капитан Ким сказал, как припечатал:

— Настоящий командир обязан быть примером солдату во всем! А какой из тебя пример, если ты простейшей замены двигателя сделать не можешь⁈ Убьют меня, как ты возглавишь роту? Саша, не ерепенься, вперед и с песней!

— Я не Саша, а товарищ политрук! — ерепенился политрук, но только поначалу. Недели через две он уже молча одергивал гимнастерку и впрягался в работу. Но при этом, надо отдать ему должное, успевал и политинформацию провести, и передовицу «Правды» зачитать да разъяснить, и помощников себе в каждом взводе подобрал и обучил. И комсомольскую организацию оживил волшебными пинками. И, что самое приятное для красноармейцев, сам осознал, что для водителей да ремонтников строевая подготовка — не самое главное в службе. И незаметно свел ее к необходимому и достаточному минимуму.

И обучение новобранцев русскому языку, как и предсказывал капитан, политрук тоже взял на себя. Вернее, капитан волевым решением взвалил эту работу на политруковские плечи, да так, что тот и не пикнул. На этой почве сержант Серебряков, к немалому своему удивлению, сильно сблизился с товарищем политруком, потому что по ходу учебы сам стал неплохо понимать и узбеков, и казахов — а как обучать красноармейцев русскому, если общего языка нет? Вот сержант и помогал политруку переводчиком. Ну а в процессе, слово за слово, как-то незаметно сблизились, можно сказать, даже подружились. Ну а что? Оба городские, оба грамотные, и разница в возрасте небольшая. И вдруг обнаружилось, что вовсе не вредитель товарищ политрук, а просто баран, упертый в свой крохотный набор военных знаний. Как и объяснял товарищ капитан — молодой, неопытный и малообразованный. А это, как опять же сказал товарищ капитан — случай тяжелый, но излечимый. Молодость со временем кончится, сложности автомобильного дела политруку сержант потихоньку разъяснял и показывал, ну а неопытность сама быстро прошла во время перебазирования роты.

Капитан Ким вовсе не шутил и не преувеличивал, когда сравнил передислокацию с боевыми действиями. Столько матов от высокого начальства и угроз отдать всех под трибунал сержант Серебряков за все время своей службы не слышал. Автомобили требовались всем, требовались все и немедленно. И никого не волновало, что машины вообще-то регулярно ломаются, застревают в грязи, что для каждой требуется водитель, бензин, масло и запчасти, а для каждой даже небольшой колонны требуется командир, умеющий работать с картами — вынь и положь! А еще личный состав роты, растянувшийся по местности на полтысячи километров, требовалось как-то кормить, водить в баню, обстирывать…

И еще по машинам стреляли.

В первый раз это случилось, когда политрук сидел рядом с сержантом в кабине и многословно разъяснял товарищу комсомольцу освободительную сущность рабоче-крестьянской Красной Армии. Мол, западные братья-славяне только и ждут, когда с них сбросят польско-панское иго, прелестные гуцулки встретят воинов цветами, а прикарпатские украинцы бросятся обнимать красноармейцев со слезами радости на глазах. Сержант, которому капитан Ким перед передислокацией довел реальное положение дел, машинально кивал, следил за обстановкой и ясно видел, что их колонна из шести машин приближается к очередному месту возможной засады. На тренировках, так не вовремя прерванных ябедой политрука, бойцы специально учились такие места примечать заранее по ряду примет.

Тут и прилетела в бронированную дверцу полуторки пуля.

Да не одна.

Сержант начал действовать мгновенно, точно так, как отрабатывали на тренировках. Не остановился, не затормозил резко, а протянул грузовик до ближайшей канавы — и только там ударил по тормозам. Перегнулся через ошалевшего политрука, распахнул пассажирскую дверцу и сильным толчком вышиб политработника наружу. Политрук улетел в канаву, только фуражка сверкнула.

А сержант выдернул из крепления карабин, выкатился из машины, залег за скатами и торопливо нашарил на груди сигнальный свисток. Где капитан Ким раздобыл эти дьявольские устройства, неизвестно, но их мерзкие трели гарантированно перекрывали шум автомобильных двигателей. Ну а таблицу звуковых сигналов в роте намертво заучили все и сдавали зачеты по сигналам ежемесячно. Как и по флажковым, и по световым.

Услышав знакомые сигналы, водители пришли в движение. Перебежками выдвинуться по флангам! Подавить огнем противника, чтоб он, сука, голов поднять не смел! Обойти с тыла и расстрелять в упор сволочей!

Через десять минут хрипящий от бега боец притащил к головной полуторке три винтовки незнакомой конструкции и доложил, что «конец плешивому котенку», наделали в трех диверсантах больше двух десятков дырок.

Тут-то политрук и ожил. Выскочил из канавы, бледный от бешенства, схватил сержанта за грудки и начал трясти:

— Ты почему не выполнял мои приказы, сволочь⁈ Я же скомандовал атаку!

Сержант Серебряков чисто машинально сбил захват в сторону. Учил его капитан Ким всего трем приемам, но зато научил на совесть, чуть обратно в канаву не улетел политрук.

— Руки придержите, — посоветовал сержант. — Чай не в царской армии, не белый офицер.

— Ты почему не выполнял мои приказы⁈ — снова рявкнул политрук и схватился за наган. — Под трибунал пойдешь за сопротивление политработнику!

И о таком развитии ситуации предупреждал сержанта капитан Ким. Словно будущее умел предвидеть. Потому сержант заранее знал, что отвечать.

— Если виновен — пойду, — тихо сказал он. — Но приказы ваши никто не услышал, потому и не выполняли. Моторы ревут, вокруг стреляют, тут мой свисток еле слышно, не то что ваш писк. Громче кричать нужно было. Мои приказы бойцы услышали и выполнили, засаду уничтожили.

Боец, притащивший винтовки, поглядел-поглядел на происходящее и зачем-то поднял с земли трофейное оружие. И начал разбираться, остались ли в нем патроны. Политрук увидел это и почему-то побледнел еще больше.

— Ладно, показывайте, кого вы там прищучили! — буркнул он недовольно.

Вот так и спустили, что называется, на тормозах.

Потом уже, когда полуторка снова затряслась на ухабах с тремя трупами в кузове, сержант спросил невинным голосом:

— Значит, крестьянство прикарпатское радостно встретит нашу рабоче-крестьянскую? С цветами?

— Цветы будут, — буркнул политрук. — А это, наверно, не крестьяне были, а полицаи местные. Или вообще военные.

Сержант с версией произошедшего согласился, и дальше ехали в полном молчании.

Чем все закончилось, сержант Серебряков услышал совершенно случайно. Ну, не совсем случайно на самом деле, немножко подслушал.

— Саша, ты дурак, — проникновенно сообщил политруку капитан Ким. — Бойцы тебе жизнь спасли, а ты что? Ты зачем за наган хватался, в драку лез? Ты знаешь, что случалось с царскими сволочами-офицерами, которые любили рядовым в зубы присунуть? Не знаешь? Пуля им прилетала. В спину. Ты что, царская сволочь? Саша, ну коммунист же! Не стыдно?

Судя по невнятному бормотанию, политруку было стыдно.

А капитан Ким поймал потом сержанта Серебрякова. Высмеял за то, что подслушивал. Коротко похвалил за действия по уничтожению засады. И посоветовал на товарища политрука обиды не держать. Мол, товарищ про совесть не забыл, военному делу научится, будет с кем фашистов крошить.

— Что? — не понял сержант Серебряков.

— Ничего, забудь. Но будь готов.

— Буду.