Марат

Когда рядовой Серебряков узнал о распределении, он только вздохнул печально. Чтоб ему повезло? Да ни разу в жизни! Попасть в самую отстающую, с дурной славой отдельную автороту славного семьдесят пятого авиационного полка — его удел, ничей больше. Похоже, и само его рождение было когда-то большой ошибкой мироздания. Собрал на себе все болячки и травмы детства, потерял семью, ничего не приобрел… ну а что до сих пор жив — так кто-то же должен в мире страдать? Ну, вот для этого у мироздания есть рядовой Серебряков. Наверняка загонят в вечные наряды и будут издеваться все кому не лень, как оно и получилось в первые месяцы армейской службы. И с чего бы что-то изменилось? Только не у рядового Серебрякова. Вообще-то их, первогодков, в автороту распределилось около десятка, но Серебряков был уверен, что все несчастья службы достанутся именно ему.

За пополнением на полуторке приехал сам командир роты, крепкий широколицый капитан в потертой форме. Расставил пошире свои ноги в запыленных сапогах, уставился непроницаемо на жиденький строй новобранцев. И отправил всех в кузов, но рядового Серебрякова — к себе в кабину. Серебряков внутренне вздохнул и смирился в очередной раз со своей участью. Много ли надо в армии для несчастья? Ему — всего лишь проехаться в кабине с начальством. После чего его обязательно запишут в стукачи со всеми вытекающими вроде «темной», отчуждения и всеобщего презрения.

Полуторка бодро тряслась и подпрыгивала на грунтовке, капитан поглядывал на дорогу, на рядового — и помалкивал. Ну а рядовой Серебряков вообще по жизни предпочитал молчать, обстоятельства быстро научили держать язык на привязи и регулярно о том напоминали.

Капитан нарушил молчание только перед расположением части, и сказал вроде бы немного, но самым неприятным образом.

— Выкрест?

Серебряков чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он-то считал, что его национальность во внешности никак не отражается, самый обычный русак. И по всем документам проходит русским. А оно вон как.

— Выкрест, — удовлетворенно кивнул капитан. — Идиш хорошо знаешь? И не молчи, когда начальство спрашивает.

— Знаю, — разлепил губы Серебряков.

— Знаешь, и помалкивай. Но меня научишь. За это сделаю из тебя шофера.

Серебряков покорно кивнул. Ну да, шофером. Ему⁈ Шофер — одно из теплых армейских мест. Шофер — это служба без нарядов, по большей части вне армейского городка, это по сути свобода. И немалые, по сравнению с обычными солдатами, возможности. Лучше — только на продовольственном складе. И что, вот это все — вечному неудачнику Серебрякову? Да ну.

А для чего капитану потребовалось знать идиш, он вообще не понял. А потому сразу выбросил из головы. Мало ли какая бывает дурь у начальства.

Отдельная авторота 75-го авиационного отдельно и располагалась на окраине небольшой железнодорожной станции с каким-то странным местным названием: то ли Сбараж, то ли Сбыгощ, Серебряков не успел прочитать на указателе, уж слишком резво ездил капитан. Поворот, другой — и полуторка уперлась железным лбом в железные же ворота. Вот оно, новое место службы, приехали.

В маленькое окошко выглянул озабоченный часовой, ворота со страшным скрипом раскрылись. Капитан открыл дверцу, вольготно выставил свой пыльный сапог на подножку. И ласково спросил часового:

— Скрипишь?

Красноармеец почему-то застеснялся.

— Тащ каптн, я…

— Бегом. Засекаю время.

И капитан действительно уставился на часы. Красноармейца словно ветром сдуло.

Управился часовой минут за десять. Прискакал с банкой смазки, следом прибежал пяток рядовых со здоровенной вагой на плечах, ворота сноровисто приподняли, петли обильно смазали и ворота обратно опустили. Качнули туда-сюда — не скрипят. И выстроились в ожидании взбучки. Новобранцы из кузова наблюдали за действом, раскрыв рты. Сурово здесь!

— Благодарю за службу, — уронил скупо капитан. — Продолжайте выполнение обязанностей.

Вернулся в кабину, и полуторка быстро проехала на армейскую территорию, новобранцы в кузове чуть не попадали. Такая же стремительная остановка около чего-то, сильно смахивающего на казарму, и снова грохот в кузове.

— Нехватка младшего командного состава страшная, все хотят в штабах служить, — пробормотал капитан. — Или как минимум на продовольственном складе. А о бойцах кто заботиться будет? О ротном хозяйстве? Петли на воротах — и те не смазаны. Ты подумай над этим, рядовой Серебряков. А сейчас на выход.

Серебряков вздрогнул. Он точно помнил, что не представлялся капитану. Никто не представлялся. А он знает.

Новобранцы выстроились около… на первый взгляд, доски почета.

— Ознакомьтесь с информацией, — жестко приказал капитан. — Все читать умеют? Кто не умеет — шаг вперед.

Читать умели все. И прочитанное произвело впечатление. С одной стороны — фамилии красноармейцев с краткими примечаниями. Кто за что поощрен, награжден внеочередным отпуском, переведен в сержантский состав. И с другой стороны — тоже фамилии. Только не поощренных — осужденных. И кратенько — за что.

— Прочитали? Уясните с первого раза и навсегда: воровство, издевательства над сослуживцами, драки, самовольные оставления части, отказ от несения воинской службы, пьянство — здесь не пройдут. Всех слишком хитрых ожидает военный трибунал, я обещаю. Все понятно, рядовой Грицан?

— А что сразу я? — безмятежно отозвался один из новобранцев.

— Что? — слегка задумался капитан. — А вид у тебя, как у одесского жулика. Потому поступаешь в распоряжение сержанта Драчинского, вон он тебя уже ждет, объем работ обозначит. Не выполнишь до ужина — отправишься куда следует за неисполнение приказа. Не выполнишь три раза — военный трибунал. Вперед.

Новобранцы проводили взглядами слегка скисшего одессита. Сделали выводы, каждый свои, и влились в нелегкий армейский быт.

А быт действительно оказался нелегким. Для начала — капитан Ким, в разговорах между красноармейцами просто и крайне хамски Морда, жил в части. И не просто в части, а в той же казарме, что и все, только в отдельной комнатке. Вставал, гадина спортивная, вместе со всеми и бежал на спортплощадку — тоже вместе со всеми. А там зорко следил, чтоб красноармейцы не только руками-ногами размахивали, гимнастические движения изображая, а действительно тренировались. В результате рядовой Серебряков через месяц аж семь раз подтянулся, и это при том, что прежде в жизни этого не умел. И отжимания освоил, и приседания с напарником на шее, и разнообразные кувырки, и все остальное, так любимое спортсменами и ненавидимое всеми остальными. Мало того — рядовой Серебряков по своей невезучести угодил в группу, с которой капитан занимался дополнительно днем. Изучали в той группе приемы рукопашного боя. Всего лишь три приема, капитан почему-то был уверен, что для боя этого вполне достаточно — но изучали всерьез. После занятий в этой группе мышцы не просто ныли — они орали от издевательства над собой. Что странно, в группе занимались, если можно так сказать, первейшие из слабаков. Как невозмутимо пояснил капитан, силачам да первым парням на деревне занятия без надобности, они и так драться умеют, пусть лучше двигатель изучают.

Кстати про учебу: в отдельной автороте учились все, учились постоянно. Рядовой Серебряков вообще свободных от учебы красноармейцев ни разу не заметил. И некоторые предметы ему показались… не странными, нет, но как-то не очень подходящими для простых красноармейцев. Почему-то у Серебрякова сложилось убеждение, что военная топография — она для командиров. А в отдельной автороте ее изучали рядовые. И ладно бы только ее, все же военная наука, это понятно. Устройство двигателя и прочих агрегатов — тоже понятно, все же авторота. Вождение — само собой, без практического вождения шофером не стать. Уставы — ну, в армии без них никуда. Слесарное дело… хм, машины ломаются постоянно, и как-то их надо возвращать в рабочее состояние, со слесарным делом тоже понятно. А вот черчение? Математика? Химия? Физика? Русский язык? Хотя с русским языком тоже понятно, складывалось впечатление, что всех не владеющих русским языком специально отправляли служить в отдельную автороту. Иногда такие кадры приходили, что только диву даешься, как они вообще в армию попали. Как будто арканами в горах ловили и в связанном виде на призывные пункты доставляли…

А ведь и основное назначение автороты — грузы возить — никто не отменял…

Так что бегали красноармейцы как ошпаренные, успевали и там и здесь, двадцати четырех часов в сутках явно не хватало. Бегали и кляли свою судьбу. И отдельную автороту неласковыми словами каждый день поминали, и командира своего тем более. Многие его ненавидели всей душой, считали, что превратил капитан армейскую службу в настоящую тюрьму. Потому что ездили регулярно со всякими грузами и видели — в других частях совсем не так. В других частях красноармейцы ходили лениво, нога за ногу, а не бегали, как в автороте. В других частях и офицеров не всегда получалось увидеть — то они дома, то болеют, то в командировке. А капитан Ким всегда в части, зверь жестокий. В других частях и в самоволки ходили, и самогонкой баловались, и ничего. И приторговывали понемножку армейским имуществом, чтоб служба легче шла. А в автороте с этим строго. Приблатненный одессит рядовой Грицан, например, сначала из нарядов и работ не вылазил, а потом и вовсе исчез. Вроде как протянул ручки к чему не положено и пошел на встречу с военным трибуналом. Капитану Киму, говорят, здорово влетело за плохую дисциплину во вверенном ему подразделении, но он только плечами пожал и продолжил работать в прежней манере, ничего не изменилось.

А рядовому Серебрякову, вот странное дело, служба понравилась. Может, потому что любил он учиться. И семилетку одним из лучших окончил, и книги всякие читал, и вообще… интересовался тем, что вроде как практической ценности не имело. Например, стихами.

А может, ему понравилось, что в автороте учили именно военному делу, учили всерьез, по-настоящему. Делали из простых, часто дурковатых новобранцев настоящих воинов. Рядовой Серебряков не успел оглянуться, как и сам начал обучать других. Ну, учил капитана вечерами идишу, это само собой, хотя непонятно для чего. Но и обучение русскому языку как-то незаметно тоже на нем оказалось. Не то чтобы у него получалось хорошо преподавать, но как мудро заметил капитан, это в любом случае гораздо больше, чем ничего. По крайней мере, призванные из республик стали уверенно понимать команды и основные слова из армейского быта. А рядовой Серебряков научился говорить неторопливо, четко и ясно, как настоящий учитель.

А еще он научился водить машину. И ремонтировать ее в чистом поле при помощи проволоки, плоскогубцев и чертовой матушки. И носиться по разбитым дорогам в дождь и грязь, под палящим солнцем и в промозглую слякоть, сутками не смыкая воспаленных глаз. Но это все шоферы вроде как умеют. А в отдельной автороте дополнительно еще учили покидать машину быстро и правильно, с оружием в руках, безошибочно находить удобные оборонительные позиции и занимать их стремительными бросками или ползком, учили мгновенно обходить противника по флангам, выходить за спину и уничтожать кинжальным огнем — холостым, разумеется. Учили правильно реагировать на обстрелы из кустов, выскакивать из кузова на ходу, быстро рассыпаться редкой цепью, прочесывать лесные массивы, использовать специальные армейские сигналы — и многому другому обучал их жестокий капитан Ким. Стонали красноармейцы под непосильными нагрузками, от учебы мозги закипали, сложные знания никак не желали укладываться в красноармейских черепушках, но безжалостен оказался капитан Ким, и сам учил, и здорово умел определять тех, кто сослуживцев нужному обучить способен. Рядовой Серебряков, например, сам не заметил, как сержантом оказался. Вроде и командовать не любил, и не умел, и хиловатым был для сержантской должности, но оказалось, что в отдельной автороте капитана Кима сержант не столько командовать должен, сколько учить — а учить теперь уже сержант Серебряков любил и немного умел. А командовать… командовать своими учениками много проще, чем просто красноармейцами. Совсем другие взаимоотношения между учителем и учениками выстраиваются, не требующие непременно большой физической силы, железного характера и чугунных кулаков.

Постепенно, незаметно он втянулся в военную службу. Стал даже находить в ней своеобразную прелесть. Всегда обут, одет и накормлен — разве это не здорово? Ему, прошедшему суровую школу голодного детства и не менее голодной, нищей юности подростка без родителей армейское обеспечение казалось раем, который рабоче-крестьянское государство так яростно отрицало.

Еще у него были понятные, нужные стране обязанности. Отдельная авторота занималась тем, что перемещала все прибывшие на железнодорожную станцию грузы на аэродромы, основные и запасные, на авиационные склады и хранилища. А это и снаряды, и патроны, и различные авиационные агрегаты да механизмы. Работа ответственная, работа важная, которую требовалось выполнять в любую погоду, в любых условиях. И они выполняли. А тяжелая учеба… с каждым месяцем службы Серебряков все больше понимал ее необходимость. Ведь все в армии взаимосвязано. То же черчение — как без него в слесарно-токарных работах? Или в топографии? И без топографии никак, это же карты, это дороги, по которым ездить. И без основных понятий по химии не понять по-настоящему, как работает двигатель, как действуют смазки… а без физики вообще пиши пропало. Это если хочешь быть настоящим воином. Но в армии с хотением просто. Хотят все, а кто не хочет, того заставляют, и в результате все равно хотят все и именно то, что требует командир.

Так что служба шла своим чередом, и сержант Серебряков все чаще задумывался над тем, что капитану Киму ответственный, грамотный старшина требуется как воздух. Ну а Денису Серебрякову требуется какое-никакое обеспеченное будущее, так почему не на сверхсрочной, не старшиной? Работа, нужная стране, работа ответственная, понятная, знакомая, он с ней справляется.

Но все изменилось, как говорится, в одночасье. И дошло вдруг до сержанта Серебрякова, что армия — это не только отдельная авторота 75-го авиационного полка, и что та, остальная армия — она совсем другая. И следовало хорошенько подумать, а стоит ли связывать с этой, другой армией свою жизнь.

А всего-то лишь в роту наконец прислали политрука. Слегка, так сказать, закрыли страшную нехватку низового командного состава.

Молодой выпускник политического училища явился в расположение отдельной автороты, сияя начищенными сапогами. Почему-то именно сапоги всем бросились в глаза, так политрука и стали звать Сапогом за глаза, а иногда, вполголоса, и в глаза. Но вообще-то политрук по документам был Александром Тимофеевым.

А политрук доложился капитану и пошел бродить по всему немалому хозяйству автороты. Немалому — потому что ротой она называлась за неимением более подходящего слова, а так-то по численности находилась ближе к батальону. Потому и отдельная, что ни в какие рамки не помещалась.

Политрук бродил два дня. На третий куда-то позвонил, прибыло разнообразное начальство, и полетели клочки по закоулочкам. Памятный стенд с отличниками службы и залетчиками спешно раскурочили, списки осужденных отломали и выбросили, оставили только доску почета. По жалким итогам строевого смотра прописали всей автороте усиленную строевую подготовку с исполнением строевых же песен. Общеобразовательную учебу отменили отдельным жестким приказом, чтоб не отвлекала от несения воинской службы. И запретили категорически отработку боевых действий, не входящих в функции автороты. Шоферы должны возить грузы, точка.

А сержант Серебряков нарвался на неприятности индивидуально. Перехватил его на выходе из казармы политрук. Поставил перед собой по стойке смирно, оглядел с ног до головы и спросил:

— Сержант, а почему не комсомолец?

И что ему отвечать? Правду? Что верующих в комсомол не принимают? Ну, хоть сержант и причислял себя к вечным неудачникам, и обоснованно причислял, все же сам себе неприятности старался не организовывать. Потому вытянулся еще сильнее и промолчал. Товарищ политрук — командир грамотный, училище даже закончил, сам спросил — сам и ответ найдет. Так оно и получилось.

— Исправляйся, — приказал политрук. — Чтоб заявление завтра у комсорга лежало.

Оглядел на прощание строгим взглядом и отправился остальных сержантов проверять. А сержант Серебряков поморгал глазами, подумал… и пошел к капитану Киму.

Всем было известно, что обедает обычно командир роты, если погода хорошая, за зданием казармы, под старой яблоней. Там у него и стол дощатый, и скамейка для этого дела имеются. И лучше товарища капитана в обед не трогать, служебными вопросами не донимать. Потому что намекнул капитан, что и ему требуется от рож красноармейских иногда отдыхать, и все его намек поняли и приняли. Им-то что, три года отслужили и разбежались, а капитану всю жизнь на придурков любоваться, ни одна нервная система такого надругательства не выдержит. Но сержант Серебряков в этом смысле являлся исключением, причем двойным. Во-первых, отношения ученика и учителя все же сильно отличались от привычной армейской субординации. А во-вторых, у сержанта Серебрякова не рожа, а лицо, и это многое тоже меняло. Потому за казарму он пошел вполне уверенно, и подошел тоже уверенно — но у самого стола мужество вдруг его покинуло. Ну, это как всегда, в самый неподходящий момент.

— Садись, чудо, — вздохнул капитан и отставил тарелку. — Слезы вытри. Рассказывай.

— Товарищ капитан… почему⁈ — выпалил сержант Серебряков неожиданно для самого себя.

Ну вот, рассказал, называется. Неудачником родился — им же и помрет. Неудивительно, что круглое капитанское лицо от удивления вытянулось. Как бы не послал за такой рассказ… двигатели перебирать.