Крепко загружен работой товарищ комиссар, совсем про отдых забыл и про сон тоже, а образ волшебной красавицы Гали из памяти все равно не стирается. Ходит комиссар по палатам, поддерживает бодрым словом больных, вникает в дела и беды госпиталя, помогает справляться с ними по мере сил, а глазами всех встречных женщин так и провожает, так и прощупывает. Но — не нашел комиссар красавицу Галю ни среди врачей, ни среди медсестер. Ну а санитаркой она никак не могла быть. Слишком утонченная, слишком сильная. И духи у нее дорогие. Нет, только не санитарка, у санитарок руки от работы грубые, и голос от ругани грубый тоже, санитарки все приземистые и крепкие в талии, больше на тумбочку похожие, чем на женщин. А Галя… она волшебная.

Товарищ комиссар на всякий случай даже по приемным начальников отделений прошелся — вдруг красавица там секретаршей сидит? Сам он точно бы такую не пропустил, к себе приблизил бы, так неужто начальники отделений не мужчины, неужто глупее него? Но не нашлась Галя и в секретарских владениях.

Крякнул тогда бывший разведчик, подумал и подступился к делу поисков с профессиональной основательностью. Частым гребнем по госпитальным хозяйствам пошел, заглянул даже туда, куда прежде ни одна комиссарская нога не ступала. И то сказать — ну какие интересы могут быть у комиссара госпиталя, например, в ассенизаторском участке? Он и знать не знал, что таковой в госпитале имеется. Но — нашел и заглянул. Местные представители пролетариата настолько не ожидали визита комиссара, что даже бутылку самогона не успели спрятать, так и застыли со стаканами в руках в ожидании начальственной кары. Но ничего им не сказал комиссар, только усмехнулся понимающе да дальше пошел. Не до выпивших слесарей ему, поважнее дело имеется.

И наконец улыбнулась ему удача. Обнаружилась рядом с двухэтажным бараком-общежитием для медицинских работников неброское сооружение. Вроде как котельная, но не она — и труба несерьезная, и проводов электрических что-то многовато к ней ведет.

Сунул свой нос горбатый, в молодецкой драке не единожды перебитый, в незапертую дверь комиссар — и замер. В машинном помещении, спиной к нему, молодая стройная женщина в рабочем комбинезоне уверенно работала гаечными ключами. То ли деталь какую меняла, то ли просто гайки подтягивала. Оценил комиссар стройность фигурки, засмотрелся. И тут женщина слегка развернулась, и ударила прямо по сердцу комиссара тревожная красота ее лица. Она! Много красивых женщин встречал по жизни комиссар, но тревожная красота — только у нее.

Не задумываясь он шагнул вперед и обнял ее. И прошептал весело да ласково:

— Вот я тебя и поймал, красавица Галя!

Вообще-то очень красив был комиссар, высок да силен, и красота его на женщин безотказно действовала. Как и немалая должность. Часто он обнимал да целовал их без предупреждения, особую сладость в том находя, и примерно представлял основные варианты дальнейших событий. Чаще всего ему предстояла шутливая борьба и неискренние возмущения, и к ним он был готов. Но женщина вдруг обмякла в его руках, словно сознание потеряла, скользнула вниз, а там, внизу, вдруг упруго вывернулась из его мужской хватки, провернулась на пятках, в сторону отскочила — и уставилась настороженно и зло. Тут бы пошутить комиссару, разрядить обстановочку — а не может он ни слова сказать. Потому что, выворачиваясь, женщина изо всех сил саданула ему локтем промеж ног. Повезло, что немножко промахнулась, в последнее мгновение на инстинктах чуть сместился, чуть зажался комиссар, но и так мало не показалось. Стоит, от боли еле на ногах держится, сил хватает, только чтобы не свалиться на бетонный пол. А в голове всего две мысли крутятся. Первая — «вот сука!» А вторая — «не она». Потому что, выкручиваясь из объятий, крепко прижалась к нему женщина грудью, и никакой там упругости комиссар не ощутил. Обычная мягкая грудь рожавшей и кормившей женщины. А красавица Галя, в его представлении, никак не могла ни рожать, ни кормить. Ее предназначение — в обожании мужчин купаться.

Наконец, кое-как выдохнул товарищ Розенбаум. Прохрипел «извините, обознался», окончательно взял себя в руки и начальственным голосом потребовал отчета, что здесь и как.

— Панницкая, дежурный оператор, — представилась женщина и слегка отступила. — А здесь находится резервный пункт электропитания госпиталя, паровик и генератор в связке. На случай войны. В мирное время обеспечиваем аварийные потребности госпиталя в случае перебоев электропитания.

— Ну, показывайте, — снисходительно сказал товарищ Розенбаум. Шагнул пару раз вслед за женщиной и вздрогнул. Понятно стало, почему она стояла перед ним так странно, бедром чуть в станину агрегата не упираясь. На неприметной боковине агрегата покоился здоровенный такой газовый ключ. Рука женщины, получается, на его длинной рукояти лежала.

Представил товарищ Розенбаум, как увесистая железяка прилетает ему в голову, и снова содрогнулся. И страшно разозлился. Кто она такая, чтоб на самого комиссара с железкой в руке выступать⁈ Но ничего пока что не сказал товарищ Розенбаум. Перед кем тут говорить? Перед ней? Ну так их отношения предельно ясны, железкой готова встретить. А просто так сотрясать воздух — бессмысленное дело.

А вообще-то резервный пункт электропитания комиссару понравился. В механизмах он не разбирался, но чистоту и порядок оценил. Хорошее место для работы, уединенное, чистое и ответственное. И знаний требует, любого дурачка здесь не поставишь…

Заметил комиссар узенькую дверь в боковой стене и по привычке туда двинулся — если проверять, так проверять все.

— Только не шумите, товарищ комиссар, — дрогнувшим голосом предупредила женщина. — Дети мои там. Наигрались, намаялись, спят.

Товарищ Розенбаум женщине не очень поверил, приоткрыл дверь и глянул. Действительно дети. Девочка и мальчик, погодки по виду, мирно спят на диванчике, и одеяльцем заботливо прикрыты.

— У меня дежурства суточные, — виновато сказала женщина. — Детей не с кем оставить, с собой беру. Но они послушные, в дежурке играют, в машинный зал не лезут.

— Ну-ну, — сказал товарищ Розенбаум.

После чего развернулся и на выход двинул. В дверях оглянулся, и снова ударила ему в сердце тревожная красота женщины. И снова он засомневался — она или не она? Потом вспомнил, как и куда получил удар острым локтем, ожесточился и быстро пошел в свой кабинет. Там не задумываясь составил приказ по госпиталю и лично в отдел кадров отнес, чтоб быстрее получилось.

И получилось действительно быстро. Не прошло и часа, как перехватил его в коридорах начальник госпиталя. Перехватил и сообщил равнодушно:

— Твой приказ, комиссар, я порвал и выкинул. Не имеешь права ты такие приказы писать. Визировать мои — обязан, но не более. И в отделе кадров специальное распоряжение на этот счет лежит.

— Нарушения трудовой дисциплины прикрывать вздумал? — тяжело спросил товарищ Розенбаум. — Дети на объекте повышенной опасности — серьезнейшее нарушение! За такое увольнять надо к чертовой матери! Нечего этой Панницкой занимать ответственное место! Так что ты, товарищ Ким, сам сейчас приказ на увольнение напишешь, при мне! А я завизирую!

Качнулся с пяток на носки начальник госпиталя, уставился спокойно на взбешенного комиссара. И в свой кабинет вежливо пригласил. И там, в кабинете, расположился вольготно в кресле, кивком товарищу комиссару на соседнее указал. И заговорил лениво:

— Мы, Миша, когда революцию устроили, на прежде небывалое замахнулись — на справедливую власть рабочих и крестьян. Не обещали мы людям немедленного изобилия и не могли обещать, на данном этапе невозможно это. Но справедливость обещали сразу. И это возможно. Технически — возможно. А практически для этого, Миша, требуются честные, справедливые руководители в огромных количествах. А где их взять, если люди совсем недавно при дворянском да царском произволе жили? Да и вообще слаб человек в массе своей, мелочен и корыстен — вот как ты. Но мы обещали, на обещании этом в Гражданской победили. И тогда появился институт комиссаров. Коммунисты — первые из первых, честь и совесть рабочего класса, им право отстаивать справедливость дано и немалые полномочия для того приписаны. Ты, Миша, именно ты должен следить, чтоб в госпитале справедливость торжествовала. А ты, сучонок, замужнюю женщину полез лапать, отпор получил и решил властью своей ее наказать, на малых детей не посмотрел, с приказом на увольнение в отдел кадров побежал.

— Я, Коля, по советскому закону действую, — с железной уверенностью в своих силах сказал комиссар. — И я своего добьюсь, не сомневайся. И на тебя управу найду тоже. Еще посмотреть надо, кого ты там пригрел.

— Ты сначала ясли приличные по стране настрой, чтоб чего-то требовать, защитник справедливости, — буркнул начальник госпиталя.

Но все же скользнула по его лицу легкая тень. Понял комиссар, что попал по больному месту, и внутренне обрадовался. И решил — здесь надо копать, здесь! Но начальник госпиталя долго ему радоваться не позволил.

— Ожидал я такой ответ, Миша. И заранее написал жалобу в специальную комиссию партконтроля. На тебя, Миша, написал. Что позоришь ты высокое звание коммуниста, домогаешься женщин, пользуясь своим положением, как распоследняя дворянская сволочь себя ведешь. Странные формы приняла советская власть, совсем не те, которые планировались изначально. И вовсе она теперь не советская. Но институт комиссаров — несомненная находка, многие ошибки способная выправить. Просто здорово, что в институте комиссаров и контроль за вами же предусмотрен, да не простой, а многовариантный.

— Не боюсь, — небрежно бросил комиссар.

Но легкий холодок забрался внутрь и начал неприятно давить на сердце. Что-то неладное с этой Панницкой, вряд ли начальник госпиталя вынесет на всеобщее обозрение ситуацию с домогательствами — но вдруг? Вроде и надежная позиция у комиссара, свидетелей не было — но вдруг? Жалоба в партконтроль — в любом случае неприятное пятно на служебной характеристике. А начнут копать, расспрашивать — там и другие пятна появятся. Но и отступать нельзя, слабость показывать. Товарищи в Политуправлении должны в любом случае прикрыть…

— И этот твой ответ я предполагал, — усмехнулся начальник госпиталя. — На друзей в Политуправлении надеешься? Много у тебя друзей еще с Гражданской, понимаю. А вот понимаешь ли ты, что они тоже болеют, тоже ко мне за помощью обращаются?

Моргнул недоуменно товарищ Розенбаум. О ком это он?

— Ты же из группы товарища Евдокимова, — укоризненно сказал начальник госпиталя. — Который вовсе не Евдокимов, а Сац Аркадий Исакович. Много у него болячек с Гражданской, но особенно досаждает одна, очень постыдная, из-за нее семья рушится… Ты ведь в курсе, да? Вот и я теперь в курсе. Ко мне он недавно обратился за помощью, больше не к кому. И я ему помогу. А он за это обещал помочь мне. Теперь понятно?

Закаменел в своем кресле комиссар. Такого поворота он не ожидал. Но…

А начальник госпиталя неторопливо достал папочку, перед комиссаром положил.

— Смотри, Миша, внимательно смотри. Это — благодарственные письма от очень ответственных товарищей. Ты же их хотел обнаружить да почитать, когда моих подчиненных на обыск подбивал? Так я сам даю — читай. Некоторые из товарищей сгорели уже на работе, и тебе кажется, что это — оружие против меня. Но ты сильно ошибаешься. Просто пролистай письма, и поймешь — болеют многие. И те, которые могли бы прийти и прихватить меня под локоточки — они тоже могут заболеть. А врачи далеко не всемогущи. И тогда у них останется одна надежда — я. Как ты думаешь, готовы ответственные товарищи сгубить свою последнюю надежду? Я вот думаю, что нет. А ты?

— А ты, значит, всемогущий? — прохрипел комиссар.

— Нет, — улыбнулся начальник госпиталя. — Но перед лицом смертельной болезни людям свойственно надеяться на чудо. Теперь все понял? Иди, Миша, работай. Мне нравится, как ты работаешь. Неукротимой ты энергии человек, и в целом справедливый. Когда не мнишь себя великим начальством. Иди и больше не распускай руки.

Поднялся комиссар, словно кукла, и вышел из кабинета. Только в коридоре опомнился. Оглянулся ошеломленно — что это было⁈ Но вернуться и потребовать ответа не решился.

И покатилась жизнь комиссарская дальше, наматывая на себя по пути клочки чужих судеб и проблем.

Снова навалилась на комиссара прорва первостепенных дел, но красавицу Галю он почему-то выкинуть из головы не мог. Выбрал даже свободное время, соблазнил парочку миловидных медсестер, утешил мужское самолюбие — но все не то. Как вспомнит женщину с гаечным ключом в руке, ее непокорный взгляд — так и тянет мучительно сломать ее, под себя бросить ее тревожную красоту. По ходу дел своих несколько раз даже подходил комиссар к станции резервного электропитания, но войти не решился. Отчаянным конником был Мишка Розенбаум в Гражданскую, ничего не боялся, но то война. А в гражданской жизни страшнее. Притаилось в сплетении московских улочек Политуправление, и всемогущее ВЧК-ОГПУ притаилось, и сам Кремль маячит вдалеке темной громадой — и все они высятся над судьбой комиссара. Один неверный шаг — и нет товарища Розенбаума, сгорел на работе. Хорошо санитаркам всяким да слесарям, какой с них спрос, работай себе да работай, а комиссар высоко сидит, с комиссара за все спрашивают, и если упадешь — разобьешься насмерть. Потому осторожен товарищ Розенбаум. Оператора Панницкую начальник госпиталя почему-то защищает. А начальника госпиталя — очень ответственные товарищи. Войдешь в станцию резервного электропитания — и загремишь под фанфары…

Так что отступился товарищ Розенбаум, на работе своей сосредоточился. Только внутри стойкое недоумение поселилось. Неужели власть какого-то доктора сильнее власти партийной? Неужели нет на докторов никакой управы⁈ Да быть такого не может! В первом в мире рабоче-крестьянском государстве нет силы выше партии! А посмотришь на начальника госпиталя, как ходит он по коридорам да улыбается беспечно — получается, что есть…

Чуть не запил от черных мыслей товарищ комиссар, чуть не повесился от утраты веры в большевистские идеалы. Но не запил, потому что не испытывал тяги к алкоголю, и не повесился, потому что крепкий был душой, жизнелюбивый. Просто работал товарищ комиссар с верой в свою правоту и своего часа ждал. И дождался.

Сначала прокатилась невидимая волна смятения по госпиталю, даже больные встревожились. Поползли слухи по ординаторским да курилкам один другого невероятней. И потемнел лицом прежде улыбчивый начальник госпиталя. А потом прилетел товарищу Розенбауму по секретной линии связи приказ: начальника госпиталя взять под контроль и сопровождение впредь до прибытия группы захвата, все попытки к бегству пресечь твердой рукой. Сверкнул дьявольской улыбкой товарищ Розенбаум, поправил на боку верный маузер и отправился к начальнику госпиталя в кабинет. Обычно волшебный доктор сутки напролет по палатам проводил да по лабораториям, но сейчас комиссар был уверен — в кабинете он. У ответственных товарищей со временем особое чутье на беду вырабатывается и специфическая реакция уничтожать перед арестом опасные документы. Так что в кабинете начальник госпиталя, бумаги жжет. Так оно и оказалось.

Чего не угадал товарищ Розенбаум — не жег документы начальник госпиталя. Просто сидел за пустым столом, задумчиво пальцами постукивал по одинокой тетради на зеленом сукне.

— Явился, довольный? — отметил он появление комиссара. — Ну, радуйся, ваша взяла.

Улыбнулся товарищ Розенбаум торжествующе, без приглашения в кресло уселся, да так, чтобы выход перекрыть. И маузер под руку поудобнее передвинул.

— Кайся, вражина, — ласково предложил он. — Зачтется.

— Не зачтется, — вздохнул начальник госпиталя. — Но каюсь. История моего падения — она давняя…

В слух обратился товарищ комиссар. Не часто ему душу перед арестом изливают, страшно любопытно ему, что приговоренный чувствует.

— Мы, Миша, еще в детстве решили быть вместе с рабоче-крестьянской властью. Клятву дали. И клятву ту сдержали и до сих пор держим. Но уже тогда, в детстве, понимали, что непросто будет, что много дров наломает новая власть, продираясь по неизведанному пути. И как себя сберечь на кострах революции, очень сильно думали. Несколько у нас получилось вариантов. Самый простой — не выделяться. С рабочего какой спрос? Работай, довольствуйся малым да будь готов за рабоче-крестьянское государство по первому зову жизнь отдать не раздумывая. Неплохой вариант, только голодный и для честолюбивых, умных и одаренных не очень подходящий, гибнет талант среди рабочего беспробудного пьянства бесповоротно. Подумали мы — может, культурная стезя защитит? Музыканты да поэты — существа слабые и беззлобные, да с самой душой человеческой дело имеющие. Так мы думали. Оказалось — злобы, зависти и подлости среди поэтов много больше, чем среди мещан. Только поднялся талант моего друга — сразу донесли, оболгали, постарались уничтожить. И власть тут же подключилась, не нужны новой власти непокорные таланты…

Еще мы думали — жизнь внутри силовой структуры защитит. Но как начались волны чисток — все разумные теперь из-за границы не рискуют возвращаться. Потому что чистки не государственной необходимостью вызваны, а личными интересами. Личным же интересам талантливые и непокорные тоже не нужны.

Был еще не самый чистый способ — шантажом да угрозами себя защищать, в общую гонку за власть включиться. И пока что на волне мой друг, но… гонка за властью — она же бесконечная. Многих придется утопить, чтоб на чужих головах удержаться и не захлебнуться. Не всякая совесть подобное допустит.

Ну а свой вариант я, Миша, считал лучшим. Я ставку на незаменимость сделал…

— У нас незаменимых нет! — убежденно перебил комиссар.

Печально усмехнулся начальник госпиталя, пальцами по тетрадке снова побарабанил.

— Сам так думаешь или за другими повторяешь? Я, Миша, исследовал то, что нас людьми делает, самой сущностью человеческой занимался. Во всей стране нас трое всего над этой темой работали — Бехтерев, Бокий да вот я. Но Бокий — он не ученый, он мошенник и авантюрист, а у Бехтерева моих возможностей не было. Бехтерев просто людей изучал, а я себя, свои силы. Лаборатория номер тринадцать именно над этим работала. Я, Миша, людьми управлять могу. Это очень редкое, очень ценное свойство, и в его изучении я впереди всей планеты шел. Результаты моих исследований прямо в Кремль отправлялись. Ответственных товарищей очень сильно интересует возможность управлять людьми. Уверен был — моя работа меня защитит. Но решили ответственные товарищи, что незаменимых людей нет. А это ошибка, системная ошибка, такого жизнь не прощает. На самом деле — все люди незаменимые. Убираешь человека, ставишь на его место другого — он то же самое дело по-другому и сделает. А если дело из особо сложных — так не сделает вовсе, или сляпает кое-как. Вот это, Миша, одна из страшных ошибок рабоче-крестьянской власти, которая страну в итоге погубит.

— Не зря тебя арестовывают, — убежденно заметил комиссар. — То, что ты говоришь, только враг может сказать.

— Я, Миша, правду говорю, ничего более. Только вы правду слушать не умеете. Знаешь, на чем я погорел? Вызвали меня недавно в Кремль и попросили оценить руководящие способности некоторых товарищей, используя мои уникальные возможности и положения теории человеческой сущности. Я сложную работу провел и правду сказал. С этого момента и пошел отсчет часов до моего ареста. Понимаешь, Миша? Я правду сказал, моими словами дорожить надо, как великой драгоценностью… но не умеете вы правду принимать и теперь уж никогда не научитесь.

— Я правду всегда слышал! Потому и пошел воевать за рабоче-крестьянскую власть, не за белых!

— Вот сейчас и проверим, — усмехнулся начальник госпиталя и переложил тетрадочку поближе к комиссару. — Вот, видишь? Это лабораторный журнал. В нем эксперименты текущего года зафиксированы. Что проверяли, на ком, когда, как и с каким результатом. Последняя запись тебя касается. Ты был участником эксперимента, тебя мы с Галиной исследовали, реакции твои, поведение твое, подсознательные установки. Это не сказки, это, Миша, строгая наука. В журнале — только факты. Почитай, и посмотрим, как ты примешь правду о себе.

Сказал начальник госпиталя и уставился пронзительно. Не чувствуя рук, подтянул к себе тетрадку комиссар, открыл. Прочитал свою предварительную характеристику, испугался. Если предварительно товарищу Киму столько его постыдных тайн видно, то что эксперимент обнажит⁈ Но читает дальше товарищ Розенбаум, глаз от тетрадки оторвать не может, словно загипнотизированный. Читает о том, как его специальными духами с феромонами одурманили, на женщину подманили, как во время массажа незаметно особое вещество вкололи, которое откровенность вызывает да критичность мышления давит. Читает, что представилась медиатор Галина его мамой, рядом подсела да вопросы всякие задавала. И на все вопросы товарищ Розенбаум, как послушный сын, все начистоту и ответил. Весь расклад сил среди ответственных товарищей выдал, как какой-то румынско-польско-японский шпион. Но самое страшное — признался, что иногда в невменяемое состояние приходит, и тянет его тогда людей бить да ломать, сладость особую он от этого получает. Особенно когда ломает женщин. И не раз уже это он проделывал. И сам же сказал, что для него спусковым крючком служит, отчего он зверствует. Оказалось — от осознания собственной власти. Что-то перемкнуло в голове Мишки Розенбаума на Гражданской, то ли от разрывов близких, то ли от множества страшных смертей вокруг, и стал он внутри себя зверем…

Читает товарищ Розенбаум, а пальцы-то дрожат.

— Ну как, принимаешь эту правду?

— Ложь!

Усмехнулся начальник госпиталя, тетрадочку к себе вернул, а товарищ Розенбаум почему-то и не сопротивляется.

— Мы ведь, Миша, тебя с Галиной почти вылечили. Еще пара сеансов — и вернулся бы в человеческое обличье. Ты представляешь теперь, какую вы работу уничтожили? Ведь таких, как ты, во власти много! Говоришь, незаменимых нет? А кто после меня на мое место встанет, кто будет мозги править? Профессор Соколов? Так он хирург, прекрасный хирург, но в моей работе даже не ориентируется! Люди незаменимы, Миша, а вы их уничтожаете не задумываясь! Выбьете всех умных да непокорных, кто вам останется? Стадо баранов⁈ Та со стадом баранов светлое будущее не построить, только сарай для скота!

— Предлагаю застрелиться! — коварным голосом предложил товарищ Розенбаум. — И дело свое спасешь, от коллег опасность отведешь, и пыток избежишь!

Усмехнулся понимающе начальник госпиталя.

— На Галину намекаешь, сучонок? Так уехала она. Муж свои проблемы решил, к нему она вернулась, тебе не достать, руки коротки. Да и я пыток не боюсь. Это ты их бойся. А я еще своей стране послужу. На таких, как я, она держится и держаться будет. Может, и пройдем по лезвию в светлое будущее. А сейчас проводи меня, Миша, вышло мое время здесь. Да не гляди волком на лабораторный журнал, не в единственном он числе, все уже в Кремле о тебе знают. Идем.

Встал товарищ комиссар, послушно к выходу зашагал. Прошли они по ночным коридорам, начальник госпиталя прощально кивнул дежурным медсестрам. Потом по темному парку прошли до калитки. Открыл ее своим ключом товарищ Ким, вышли они и оказались на берегу небольшой подмосковной речки. У берега причал деревянный темнеет, а у причала катерок на легком ветерке покачивается.

Похолодел от догадки комиссар. Вот как собрался уйти враг! Его в госпитале будут искать, у железной дороги, на шоссе — а он на катере по речке, и ищи-свищи!

— Одно еще дело у нас осталось, Миша, — раздался спокойный голос начальника госпиталя. — Привет я тебе должен передать от мужа Галины. За то, что преступил большевистскую совесть, воспользовался властью и к чужой жене руки протянул. Стрелять за такое надо. Но нам еще вместе фашистов крошить, так что живи, на фронте каждый боец потребуется. Живи, но по роже получи.

И вспыхнули звезды в глазах комиссара, осел он задом на сырую землю. А когда очухался, катерок уже мотором тарахтит, по реке вдаль шлепает. Тут и проснулись у товарища комиссара навыки, наработанные за время Гражданской. Выхватил он маузер и начал садить по катеру пулю за пулей. И на пятом выстреле куда-то попал. Бабахнуло так, что уши заложило у комиссара. А когда он проморгался да очухался, катера уже не было. Разлетелся катер на куски и мгновенно затонул.

А после взрыва вдруг набежали какие-то решительные люди через калиточку, маузер у комиссара из рук выбили да принялись изощренно ругаться. Мол, мог бы и промазать, дурака кусок! А то осталась от начальника госпиталя одна фуражка, вон на волне качается! И кого судить тогда рабоче-крестьянским судом⁈

Хотел сказать комиссар недоуменно, что не было на голове начальника госпиталя никакой фуражки, да не смог. Умело врезал начальник госпиталя по роже, так дал, что челюсть сломалась, не может говорить комиссар. Так что сначала комиссар сказать не смог, а потом не до странностей с фуражкой ему стало. Потому что начали ему всякие неудобные вопросы задавать. И первым делом спросили, почему товарищ комиссар к начальнику госпиталя в одиночку пошел, ни парторга с собой не прихватил, ни пару бойцов из охраны, ни хотя бы несколько командиров из выздоравливающих? И почему, если уж один пошел, позволил начальнику госпиталя через калиточку выйти и в катер сесть? Ведь маузер на боку болтался!

А товарищ комиссар и рад бы ответить, но, во-первых, не может из-за сломанной челюсти, а во-вторых, просто не знает, что сказать. И действительно — почему⁈ Шел, как овечка, следом, как будто с вражиной заодно был!

Правильно расшифровали товарищи в форме его молчание, деловито заломили ему руки за спину и повезли на следствие. А на следствии уж все ответы получат, и не таких раскалывали!