И принялся со следующего утра товарищ комиссар за работу. Подкатил к пропускному пункту на машине, закрепленной за ним от Политуправления, бойцы охраны мгновенно перед ним ворота распахнули — значится уже в списочках машина, нет товарищу комиссару никаких препятствий. И потеплело сразу у комиссара на душе. Бывший военный, порядок и дисциплину он очень ценил и уважал.

Вот так, с теплом в груди, и пошел товарищ комиссар в свой первый обход по корпусам и палатам. Нагляделся за день столько болей и мучений, как будто снова на Деникинский фронт попал. Но — каждому солдату, каждому командиру нашел правильные слова поддержки. А кому не слова требовались, а помощь — поддержал делом. Потерялись документы у бойца, волокитят бюрократы? Так на то и поставлен комиссар, чтоб подобные вопросы решать быстро и безжалостно. Комиссар может мимо бюрократических служб напрямую к комиссару нужного учреждения обратиться, а уж он там кулаком по столу грохнет! Вмиг и документы найдутся, и копии к утраченным оформятся! Или вот другой вопрос: жалуются санитарки, что до пропускного пункта далеко им идти, отчего то на работу запоздают, то на служебный тепловоз после работы не успеют. А если с детьми, так вообще беда. И куда ни обращались, помощи нет. Потому что начальник госпиталя — он только в госпитале начальник. А охраной периметра почему-то занимается отдельная военная часть. И командир той части, если с начальником госпиталя не дружен, может на просьбы этого начальника внимания не обращать. И ничего командиру части не сделаешь, не будешь же из-за мелочей пропускного режима идти на прием к наркому. А комиссару намного проще вопрос решить. Один звонок комиссару военной части — а уж тот командиру мозги живо прочистит, есть для того у комиссара и полномочия, и сила. Быстро еще один пропускной пункт образуется, прямо возле платформы служебного тепловоза. Забегают солдатики, за день будочку поставят! А на следующий день и дорожку через парк расчистят да песочком посыплют в виде, так сказать, шефской помощи…

И таких вопросов десятки решил за день комиссар. И это не считая того, что и политучебу в палатах организовал, и собрание коммунистов, находящихся на излечении, провел. Великого ума, надо признать, был человек, придумавший институт комиссаров! В плановом, централизованном хозяйстве рабоче-крестьянского государства без вот такой неформальной каждодневной работы комиссаров невозможно многие вопросы решить. Не способен никакой план учесть все ежедневные случайности и накладки, а комиссар способен. В результате уматывается к концу рабочего дня вусмерть. Да и какой у комиссара рабочий день? Скорее, рабочие сутки. Пылают костры революции, жарко горят, только успевай дрова подкидывать — да уворачиваться от обжигающих языков пламени, чтоб самому не сгореть.

Вот и товарищ Розенбаум к вечеру умотался так, что один гул тяжелый в голове да желание упасть и не вставать. Но — помнит о своей сверхзадаче посланец партии, держится. Снова идет в обход по корпусам и палатам, не вмешивается на этот раз в разговоры, только случает внимательно и пытается понять происходящее. И особым отделом мозга настраивается на одно слово — Ким. Как только произнесет кто фамилию начальника госпиталя, в слух обращается комиссар, ни одного слова не упустит.

Много он узнал о начальнике госпиталя всего за один день. Прямо говоря, боготворят начальника госпиталя врачи. Кто завидует черной завистью, кто тайно исходит ядовитой ненавистью, кто уважением сияет — но боготворят все. Потому что Николай Иванович умеет делать невозможное. Именно так, не больше и не меньше. Вытаскивает безнадежных больных. Вроде должен умереть человек, уже умирает, но попадает в руки Николая Ивановича, и остается ни с чем безносая. Причем даже ведь и не режет. Имеются прекрасные хирурги в госпитале, великолепно со своей работой справляются. Николай Иванович — он по другой части. Как понял товарищ Розенбаум, часто бьются головой военные. В военных конфликтах — это само собой разумеется. Но и в обычной службе происшествий хватает. От близких разрывов, от ударов прикладами — но чаще всего от падений с лошади теряют военные сознание и не всегда его обратно возвращают. Много кавалерийских частей в РККА, часто падают конники на учениях да тренировках… и получают в результате тяжелейшие контузии, с которыми никто не знает, что делать. Не лечатся контузии, такие вот дела. Самого товарища Гайдара не могут врачи вытащить, страдает великий детский писатель от страшных головных болей, руки себе в припадках режет, чтоб перенаправить нескончаемую боль в другое место, водкой себя глушит… А попал товарищ Гайдар в руки Николая Ивановича и ожил. По крайней мере, так в госпитале говорят. Румянец на щеки вернулся, даже обратно в армию просится, не видит своей жизни вне борьбы за рабоче-крестьянское дело. В армию товарища Гайдара, понятное дело, не вернули. Безрассудные да неопытные шестнадцатилетние командиры полков только в Гражданской были возможны ввиду чрезвычайных обстоятельств, но окрепло рабоче-крестьянское государство, выросли, обучились военному делу новые командиры. Нет больше места в армии героям Гражданской войны, прошло время сумасшедших самоучек. Кто принял новую данность — тихо ушли в гражданскую жизнь. Кто не принял — тех тихо убрали. И только лучше всем от этого стало. Вон тот же Гайдар — какие прекрасные повести для детей в результате написал!

Так что везут, со всех концов страны везут к Николаю Ивановичу Киму страшно контуженных, буквально в надежде на чудо везут. И чудеса происходят. Никто не знает, как контузии лечить. И товарищ Ким не знает. Но как-то лечит. Загадочно это, странно и непонятно, надо разбираться, нет ли здесь буржуазных происков врагов советской власти.

И еще кое-что странное мелькнуло в разговорах. Ругалась санитарка на сильно пьющего мужа, кляла свою глупость и его подлость — а товарка возьми да заметь вполголоса, что не плакать надо, а обратиться к Николаю Ивановичу, он, мол, и не таких в чувство приводит, из белой горячки на ноги ставит и в трезвую жизнь пинком отправляет. Хоть и тихо говорили санитарки, а все расслышал товарищ Розенбаум. И отдельно отметил, что всерьез призадумалась страдалица над советом. Значит, не на пустом месте слух, что-то умеет товарищ Ким. А вот это — уже очень ценное знание. Пьют ответственные товарищи, страшно пьют. А как тут не пить, когда висит над душой тяжким грузом судьба страны? Когда берешься за небывалое и не уверен, справишься ли? Зато в том, что за неудачу по голове не погладят — уверен твердо! Вот и заливают слабые на алкоголь товарищи отчаяние водкой. А артисты, а певцы да музыканты? Вот где нервные души, вот где алкоголизм таланты губит пачками! И как с алкоголизмом справиться, никто не знает. Кроме Николая Ивановича Кима, так получается.

Лаборатория номер тринадцать — вот какое название мелькнуло в разговорах среди врачей в курилке. Никто туда не вхож, кроме начальника госпиталя и пары доверенных лаборанток. Секретные там ведутся дела, очень секретные. Не зря о них в курилках болтают всякое.

Товарищ комиссар на всякий случай лабораторию под таким номером поискал, по всем корпусам заново прошелся. Но нет в лечебных корпусах такой лаборатории. Тогда в госпитальный парк товарищ Розенбаум вышел, вечерним воздухом подышать. И уставился на тропинки. Куда-то же они ведут?

Ну, одна тропинка привела к неприметной калиточке в заборе. Правильная такая калиточка, на замке, кто попало на территорию госпиталя не зайдет и оттуда не выйдет. А вот другая тропинка уперлась в двухэтажное здание в дальнем краю госпитального парка. Товарищ Розенбаум туда-сюда прошелся — обычное здание. Вот только вход для людей — из парка, а ворота для машин — снаружи, с подъездной дорожки за стеной. И для чего так? Для чего может требоваться такое здание? И ни таблички у дверей, ни даже привычного «посторонним проход запрещен».

— Михаил Соломонович, а вы случаем не в разведке ли воевали? — раздался веселый голос у него за спиной.

Обернулся товарищ Розенбаум — и обомлел. Нет, всяких женщин он в своей жизни встречал, во многих влюблялся со всей страстью, но та, что стояла рядом с начальником госпиталя — она словно молния в голову. Так навернула своей тревожной красотой, что все слова из головы товарища Розенбаума вылетели и с огромным трудом обратно вернулись.

— В разведке, — прохрипел товарищ Розенбаум, не отрывая взгляда от стройной красавицы. — В конной.

— И ведь не потеряли навыков на комиссарской работе, сразу все секреты углядели.

Прошел Николай Иванович мимо товарища Розенбаума, личным ключиком таинственную дверь открыл. А молчаливая незнакомка на дорожке осталась. Опомнился кое-как комиссар, в себя пришел. Пока не видит женщину, легче немножко. Но — только немножко.

— Работа у меня такая, — с достоинством ответил он. — Я комиссар, все ваши приказы и распоряжения обязан своей подписью визировать. Оттого и знать должен все на подведомственной территории, чтоб понимать, что подписываю. Что это за здание такое странное, Николай Иванович? Ни таблички, ни инвентарного номера даже?

— А это не наше здание, — спокойно сказал начальник госпиталя. — В нашем парке находится, но не наше. Оно в ведомстве хозяйственного управления Кремля. Вы точно хотите знать, для чего оно?

Словно холодком потянуло на комиссара. Почувствовал он, что суется на запретную территорию. Туда, где голову откусят и выплюнут. Почувствовал, но остановиться не смог. Отчаянно смел и удачлив был разведчик Мишка Розенбаум, и в звезду свою по-прежнему верил. Не запугать его грозными словами!

— Отчего ж не знать, Николай Иванович? Кремль — это ж тоже наше рабоче-крестьянское государство, нам Кремля бояться нет причин.

Усмехнулся Николай Иванович, дверь распахнул и внутрь товарища комиссара кивком пригласил. Пригнулся слегка в низкой двери товарищ Розенбаум, вошел. Незнакомка следом за ним проскользнула, пахнуло на комиссара свежестью и щемящим ароматом. И снова словно молотом по голове комиссара навернуло — дум-м-м-м!

Щелкнул выключателем начальник госпиталя, загорелись везде лампы разом. Огляделся товарищ Розенбаум, ничего особенного не увидел. Обыкновенная приемная медицинского учреждения. Разве что кушетка чуть пошире, чуть повыше. Да стены не побелены, а светлой тканью затянуты. Да стол врачебный основательно выглядит, дореволюционно. Сделал для себя вывод бывший разведчик: это медицинский кабинет. Побогаче, чем обычно, но медицинский кабинет. Вон и скляночки характерные в шкафчике блестят. И белые халаты докторские висят на вешалке за легкой ширмой.

— Очень хочется тебе знать, что это за учреждение такое? — задумчиво сказал начальник госпиталя. — Скажу. И даже покажу. Никому нельзя, тебе можно. Это, Михаил Соломонович, охранная грамота госпиталя от всяких мелких бюрократов да вредителей. Моя вынужденная дань ответственным товарищам в Кремле.

Прошелся свободно по кабинету Николай Иванович, пиджак свой скинул и в белый халат облачился. И незнакомка то же самое проделала — в брючном костюме она была, ее стройность и волшебные формы особо подчеркивающем.

— Мы здесь жен ответственных товарищей в порядок и правильный вид приводим, Михаил Соломонович. Распорядок дня у них напряженный. Много сидеть приходится. Много стоять. И по партийной необходимости — иногда много пить. Да еще и годы идут. Вот и начинают у жен ответственных товарищей суставы побаливать. Нервы вразнос идут. Морщины образуются раньше времени. И головные боли часто мучают. Но жены ответственных товарищей всегда должны быть на высоте, им на государственных приемах превосходство советского строя иностранцам демонстрировать доверено. Легкий шаг должен быть у жен ответственных товарищей, свежая кожа и чарующий смех. Вот всем этим и многим другим мы здесь с товарищем Галиной и занимаемся. И знать об этих делах посторонним не стоит.

— Так я и не посторонний, — сглотнул товарищ Розенбаум.

— Потому и доверена тебе тайна. И чтоб всяческие сомнения тебя покинули, мы тебе часть врачебных секретов продемонстрируем. На себе оценишь. Для того сюда и шли. Раздевайся, Михаил Соломонович, ложись на кушетку.

Бросил неловкий взгляд на незнакомку комиссар. Не впервой ему при женщинах раздеваться. И сам раздевался, и женщин раздевал, ничего постыдного в том не видя. Но почему-то при незнакомке не поднимается рука к пряжке ремня.

— Галя, да отвернись ты, — усмехнулся начальник госпиталя.

Отвернулась женщина, а начальник госпиталя наоборот уставился пронзительным взглядом. Словно под рентгеном сбросил товарищ комиссар ремень, тяжело брякнула кобура маузера по стулу. Вот и гимнастерка туда же легла, и роскошные галифе следом.

— А ведь застужался ты, Михаил Соломонович, жестоко застужался. Вон как спину ведет. Мучают боли?

— Иногда, — коротко признался товарищ комиссар. Неловко ему почему-то при незнакомке о своих болячках говорить. Привык он в глазах женщин неотразимым красавцем выглядеть, высоченным богатырем.

— И контужен ты неоднократно, как и все, лично в атаку ходившие. И пара дырок лишних в теле. Геройская у тебя была юность, Михаил Соломонович.

Молча согласился с ним комиссар. Что было, то было. Уж такие были времена. Героическая эпоха, все героями были, никого судьба не берегла.

Лег он по указанию Николая Ивановича на кушетку. Прикрыли его легкой простыней. И прямо сквозь эту простыню прошлись по его телу руки — и мужские, и неожиданно сильные женские.

— Это, Михаил Соломонович, восточный массаж, — прозвучал над ним негромкий голос начальника госпиталя. — Особо секретная техника. Закрой глаза и наслаждайся. Сейчас тебе легко станет. И головные боли отступят. И сердце ровнее застучит. Не бережешь ты себя, герой.

Промолчал товарищ Розенбаум. Только отметил, что ничего про сердце не говорил, а доктор все равно знает. Значит, не врут, действительно умеет невозможное.

Закрыл он глаза и словно на теплых волнах закачался. Мяли и растягивали его тело умелые руки, растягивали и гладили. И действительно ушла куда-то боль, которую Михаил Соломонович давно считал неизбежной спутницей своей жизни. Тихо перекликались над ним голоса, мужской и чарующий женский, только непонятно перекликались, больше по латыни. А не успел освоить латынь бывший гимназист Мишка Розенбаум, позвали его властно фронты Гражданской войны.

Он и сам не заметил, что в какой-то момент заснул. И снилось ему невнятно, что сидит он на кушетке, женщина его сбоку обнимает и вопросы тихим голосом задает, а он на них послушно отвечает. Хороший такой сон, ласковый. И женщина на него таким лучистым взглядом смотрит, что так и хочется ей всю жизнь рассказать до донышка. Как маме. Очнулся — мужское и женское лицо над ним склонились, смотрят внимательно.

— Ты в порядке, Михаил Соломонович? Заснул, мы даже забеспокоились немножко.

— Устал, — признался комиссар. — Забыл, когда в последний раз высыпался.

— Ну тогда одевайся, Галя отвернется.

Хмыкнул весело товарищ Розенбаум. Зачем отворачиваться теперь-то, какой в этом смысл? Товарищ Галя все его тело своими пальцами исследовала и наверняка до самых мелких подробностей запомнила. Но отвернулась красавица послушно, потянулся он за одеждой — и неожиданно почувствовал, что абсолютно здоров. Как будто юность вернулась, когда еще не получил он пулю в бок, не разбило его близким разрывом снаряда. И сгибается легко, и разгибается без боли, и в голове такая ясность мыслей!

— Да ты волшебник, Николай Иванович! — изумленно сказал комиссар. — Или… товарищ Галя волшебница?

— Это просто наша работа, — ровным голосом сказал начальник госпиталя и незаметно у носа комиссара крепкий свой кулак сжал и продемонстрировал. — И, чтоб было понятней, Галя с женщинами работает, я с мужчинами. Только так и никак иначе. Просто сегодня особый день, у Гали учеба, потому мы вдвоем.

Товарищ Розенбаум понял это так, что не бордель здесь, а именно медицинский кабинет, и вздохнул украдкой. А он-то уж напланировал почаще сюда заглядывать… на лечение.

Тем не менее восточный массаж оказал некое волшебное воздействие, и вышли они из секретного здания вполне дружеской компанией. Правда, красавица Галя больше молчала, только улыбалась иногда тревожно и таинственно, но уж Михаил Соломонович около нее настоящим соловьем заливался. И договорились они с начальником госпиталя крепко дружить, ведь одно важное большевистское дело им поручено делать — защитников рабоче-крестьянского государства лечить да в строй обратно ставить. Вот этим и надо заниматься — комиссару со своей стороны, а докторам со своей.

И совсем почему-то вылетели из головы товарища Розенбаума указания, полученные в Политуправлении. Забыл о них товарищ комиссар и ни разу не вспомнил за все последующие дни. Вернее, не то чтобы не вспомнил, а… неважными они стали. Как бабка отшептала. И когда пришло сообщение из медицинского института, что не удалось разыскать бывшего комсорга, сгорел товарищ комсорг на ответственной комсомольской работе, кого-то не того поддержал и не к тем примкнул и поэтому чисто физически теперь не может сказать, под каким предлогом отказался от звания комсомольца товарищ Ким — только плечами пожал комиссар и убрал папку с личным делом начальника госпиталя на дальнюю полку в сейф. И когда позвонил товарищ Евдокимов, поинтересовался делами, лишь коротко отчитался, что работает, не вдаваясь в подробности, чем товарища Евдокимова явно озадачил. Но почему-то не обеспокоила товарища Розенбаума озадаченность начальника, положил он трубку и снова занялся своей непростой комиссарской работой. А работы было столько, что надорвешься такую глыбищу двигать. Тяжело, очень тяжело социалистические отношения входили в жизнь. Тут и с пьянством надо бороться, и с разгильдяйством, которым издавна славится русский народ, и с безграмотностью, и с неразберихой планового хозяйства, и еще с тысячей действительно проклятых задач и вызовов. Но не для того зажег костры революции лихой конник Мишка Розенбаум, чтоб перед трудностями отступить. Надо справляться, иного нет у страны пути.