— Нам надо развестись! — твердо повторил он.

На нее накатила обида, да такая жгучая, что слезы из глаз закапали сами по себе. За что⁈ А она так надеялась, что все семейные бури позади! И два «якоря» подрастают, милые Сашка с Люськой! Он и их хочет бросить⁈

— За что⁈ — спросила она с мукой в голосе.

Поморщился недовольно муж. Точно так, как будто услышал от нее очередную глупость на спецсеминаре по вычислительным методам.

— Неверный вопрос. Все мои педагогические труды привели к поразительно бесплодным результатам. И она еще называется советским инженером.

Галина мгновенно взбесилась. Сколько можно учить⁈ Она — мать двоих детей и взрослый человек! Гад!

— Димка, прекрати немедленно! — сердито потребовала она. — Да, я понимаю, что мой вопрос «за что?» подразумевает мою же вину! А вопрос «почему?» выставляет меня деревенской дурочкой, требующей разъяснить очевидные вещи! И в любом случае я оказываюсь неправой! Зануда!

— А ты неплохо изучила мои приемчики! — бессовестно улыбнулся он. Потом обнял и вытер ей слезы. И к Галке сразу вернулось спокойствие. Все в порядке, муж рядом. А она — влюбленная дура.

— Правильное слово — «объяснись», — с усмешкой подсказал муж. — Не «объясни», а «объяснись». И ситуация сразу разворачивается против меня. Теперь уже я виноват получаюсь. Чувствуешь разницу?

— Вот и объяснись!

— Вот и объясняюсь.

Он мягко развернул ее к окну.

— Полнеба светится, — тихо сказал он. — Строительство первой очереди Комбината завершается. Это, Галка, пылают костры революции. На них мы и сгорим.

Она молча ждала страшное продолжение. Почему-то она поверила мужу сразу и безоговорочно. Видимо, что-то копилось и у нее в подсознании и теперь получило свое подтверждение.

— Белович арестован, Галка. Камышин и Гузь арестованы, осуждены и расстреляны. Баумгертнер в специзоляторе, а для него это смерть, ему ведь за восемьдесят. Стройка потеряла больше тридцати инженеров только за этот год. Это, Галка, расправа. Мы следующие.

— Они, которых арестовали… они виноваты?

— Конечно, они виноваты. Стройка ведется с такими нарушениями и несоблюдением темпов, что расстреливать надо всех. В том числе и меня.

— Дима, тогда почему ты…

— А что я мог сделать? — сердито сказал он. — Что? Партия поставила нам задачу за пять лет построить Комбинат. В открытой, продуваемой ветрами степи. Дорог нет. Жилья нет. Воды нет. Электричества нет. Тепла нет. Есть только руда — будущий металл, в котором дико нуждается наше молодое государство. Строители — двадцать тысяч заключенных и десять тысяч вольнонаемных, в основном охрана. Советских инженеров — жуткая нехватка. Царским инженерам нет доверия, и их тоже жуткая нехватка. Как строить⁈ А задача поставлена. Вот и строили… в сорокаградусные морозы, когда строить нельзя. Руками неквалифицированных заключенных, чего делать нельзя. Без общего плана строительства, что запрещено на уровне обычной логики, потому что ведет к диким неоправданным затратам. Под руководством неопытных инженеров, что просто преступно. Руками голодающих рабочих строили, которые жили в землянках, как рабы в древности. При страшной текучке инженеров, при грубом вмешательстве в стройку необразованных политработников. Пятнадцать тысяч заключенных похоронили в Сухой балке, практически весь состав первостроителей заморили голодом, болезнями и жуткими условиями труда. Но построили. Криво, косо, кое-как. На производстве постоянные аварии. Нас за такую работу расстрелять надо по-хорошему. Вот и расстреливают. Ищут виноватых и расстреливают. Я в числе виноватых. Это же я просчитывал на коленке прочность временных сооружений. Которые вдруг оказались постоянными. Галка, ты тоже безусловно окажешься под ударом. Всех, обеспечивавших райскую жизнь американским инженерам, прижмут к ногтю, это ясно как дважды два. Так что срочно разводись, возвращай девичью фамилию, хватай в охапку детей и исчезай на просторах нашей необъятной, пока не поздно. Без вас у меня… будет больше маневра.

Она посмотрела в окно, на гигантское зарево, и ей стало страшно. Костер революции… такой многих сожжет!

— Дима, — сказала она. — Но ведь получается, что партия поставила невыполнимую задачу, вы ее выполнили, как смогли, и вас же теперь за это истребляют? У нас в руководстве страны засели враги, да?

— Если б это было так просто! — вздохнул мужчина. — Не враги, Галка, вот что самое плохое. Уж врагов я бы лично передушил, а Любка бы помогла. Враги — легко решаемая проблема…

— Не понимаю, — призналась она беспомощно.

— Да это просто. Вот смотри…

Он покрутил головой, подошел к шахматному столику, на котором днем она разбирала теорию дебютов, и сгреб с него три фигуры.

Работа государства, Галка — это как номер жонглера…

— Что?

Ты смотри, смотри, вопросы потом.

Миг — и шахматные фигурки залетали над руками мужчины причудливым танцем.

— Жонглирование, Галка — технически сложное искусство. Можно бы жонглировать одинаковыми шариками, так проще, но у меня шахматные фигурки. Они все разные по форме, хватать неудобно, вес разный, оттого и кидать каждую необходимо с разной, строго отмеренной силой. Но этого жонглеру мало, и он встает на свободно висящий канат, и задача резко усложняется. Нужно следить за фигурками, каждую кидать с разной силой, менять способы жонглирования для зрелищности, одновременно удерживать равновесие и не забывать, что под канатом — головы людей, на которые лучше не ронять ничего и самому не падать. И еще — у меня три фигурки, но их может быть и пять, и больше. Это само по себе чрезвычайно сложно, а на канате сложнее стократно. Зато получается феноменально красивый номер.

Фигурки с легким стуком вернулись в руки мужчины.

— Вот точно так и государством управляют, — вздохнул он. — Тысячи задач одномоментно летают в разуме руководителя, и все они взаимосвязанные, то есть изменение в одной тут же вызывает изменения в остальных, и еще нужно следить за равновесием, то есть за внешнеполитической обстановкой… Это, Галка, работа, и работа чрезвычайно сложная. Жонглировать несколько лет учатся, и природные данные нужны. А для руководства государством требуется гораздо больше. Образование в первую очередь, большой практический опыт, солидная управленческая культура… и огромная готовая база. А у нас — база разрушена гражданской войной, профессиональных управленцев истребили или выгнали за границу, а управлять взялись помощники аптекарей, землемеры, слесари, учителя… да профессиональные заговорщики в огромных количествах. Результат — государство заклинило. Фигурки посыпались на головы зрителей, жонглер потерял равновесие и упал.

— Все-то ты, Димка, врешь! — недоверчиво сказала она. — Вот же оно, наше первое социалистическое государство, за окном!

— Вот именно, — хмуро сказал он. — Государство. Но какое? Жонглировать-то не получается. И тогда начали упрощать номер. Стали контролировать не пять фигурок, не три, а одну. И не фигурку, а гладкий шарик, с ним проще. И с канатом решили не рисковать, понизу ходить проще. А что там, внизу, головы людей — так кто их считает? Новые народятся. И — пошел номер жонглера. Только такой, что на него и глядеть неохота. Ходит человек по головам людей и шарик из руки в руку перекладывает. Зачем ему разные фигурки, личности с образованием и собственным мнением? С ними же сложно, с ними не получается жонглировать! Вот шарик, с ним проще! Ему, шарику, отдай приказ построить Комбинат, и достаточно! А уж шарик нагонит подневольного народу да заставит! А за то, что номер уродливым получился, всегда виноватых можно найти и расстрелять. Вот умные, например, всегда виноваты. Потому что видят уродливость номера, недовольны, негодуют и негодования своего не скрывают. Умные — они действительно враги по всем параметрам, хватай любого и не ошибешься. Вот так, Галка, мы и живем. Вот потому тебе и надо исчезнуть. А я уж тут, с развязанными руками… много чего смогу.

— А ведь ты ненавидишь большевистскую власть, — вдруг тихо сказала она.

— Ненавижу, — просто согласился он. — За наши порушенные мечты ненавижу. Мы ведь мечтали о светлом будущем. Мы не силы — мы жизни наши отдали служению революции. А теперь сгораем на ее кострах. Уходи, Галка, пока не поздно, очень тебя прошу.

— Подожди, Димка, с этим уходом, разобраться надо… Это что же получается, нам лучше к царской власти вернуться⁈

— Нет смысла, — покачал он головой. — Царское правительство тоже работало отвратительно и привело страну к революции. Царская власть — прошлое.

— Тогда… жить как на Западе? У них же как-то получается? Американские инженеры — очень грамотные, да и техника западная в целом хороша…

— Западная модель вообще очень хороша, — задумчиво согласился он. — Но… Нам западный опыт не поможет.

— Да почему не поможет? Мы что, хуже⁈

— Ну, в каком-то смысле…

— Димка! Как дам сейчас полотенцем по шее!

— У нас нет колоний, — вздохнул он. — У Англии есть, у Франции есть, у какой-то сраной Бельгии есть, а у нас нет. А колонии — это богатства. У нас нет и не будет морской торговли, мы континентальная держава. А морская торговля — это богатства. И мы поздно вышли на мировую арену. Все вкусные колонии уже разобраны, за них теперь воевать надо. И вообще за достойное место в мире теперь надо воевать, просто так не потеснятся. Вон Германия попробовала, так ее толпой задавили. Еще у нас очень низкий уровень грамотности населения. И очень маленький процент городского населения. В сумме это означает невозможность технологических рывков обычными способами. И еще у нас отсутствует теория социалистического государства. У буржуазии теория их государства есть, и философы свои есть, а у нас нет, и Марксом-Энгельсом эту дыру не закроешь. Мы, Галка, сейчас просто не знаем, как оно должно выглядеть, наше социалистическое государство. И никто не знает. А начнем использовать западный опыт — буржуазное государство и построим. После чего начнем воевать за лучшее место в мире. А мы вообще-то ради другого революцию устроили.

— Да, но… вот то, что ты объяснил про неумелого жонглера — это отвратительно! — передернула плечами она.

— Ну вот такой у нас путь, — вздохнул он. — Другого не предполагается.

— И на что вы тогда надеетесь? — помолчав, спросила она. — Ты, Левка, Любка? На что-то же вы надеетесь?

— На будущее, — буркнул он. — Больше не на что. Надеемся, что террор — временное явление, болезнь роста. Помогаем государству изо всех сил… жонглировать, да. Не даем первому в мире социалистическому государству развалиться окончательно. А на что еще надеемся… Надеемся, что со временем подрастут грамотные советские инженеры. Что повысим грамотность населения. Наладим культуру производства. Пусть тяжело, через кровь, но построим промышленность. Научимся управлять государством. Найдем союзников, вот Германия с нами в похожем положении оказалась… Разработаем теорию социалистического государства. И пойдем в светлое будущее. Мы, конечно, не дойдем, но хотя бы наши дети…

— А получится? — прямо спросила она.

Он неопределенно пожал плечами:

— Что-то получается. Что-то… сама видишь.

— А получится? — упрямо повторила она.

Доктор математических наук задумался — и отрицательно качнул головой.

— Левка считает, что получится, — пробормотал он. — Любка тоже. А я считаю, что мы не туда свернули. Теорию социалистического государства запретили разрабатывать, а это же принципиально важно. И раз за разом выбираем самые примитивные, самые жестокие решения. И совсем не работаем с людьми, уперлись в тупую пропаганду, и только… в результате построим государство, но окажется, что социализм никому не нужен, одни жлобы и воры вокруг.

— Димка, ты говоришь страшные вещи!

— Да не страшные, а просто правду. А что ты не видишь правду, так это в том числе и моя вина.

И он неловко улыбнулся ей. Она сердито сдвинула черные брови.

— Какая ты все же у меня красавица! — признался он и легко подхватил ее на руки. — Так бы целовал и целовал!

Он уселся в кресло, она уютно устроилась у него на коленях. Это было их любимое времяпровождение — сидеть вот так и болтать обо всем на свете. Ну и целоваться, разумеется.

— Ты — один из первых советских человеков, — улыбнулся он и ласково взъерошил ее волосы. — Настоящая, истинная советская девочка. Ты, Галка, просто не понимаешь, насколько уникальна твоя судьба.

— А она уникальна? — улыбнулась она.

— Суди сама. Ты детство провела где?

— В Первой пролетарской детской коммуне, где же еще.

— Имени Коммунистического Интернационала Молодежи, — усмехнулся он. — Я знаю. А ты — знаешь ли? Единственное в своем роде детское учреждение. В шефах — всесильная ВЧК-ОГПУ. Специальный отбор воспитанников по интеллектуальным и физическим показателям. Санаторное проживание и питание. Прекрасные учителя. Усложненная программа обучения, уровня лучших технических училищ царской России. Специальная боевая подготовка. Танцы и музыка, иностранные языки. Очень дружный, сплоченный коллектив, без издевательств со стороны старших, железной дисциплины пионерский отряд… Галка, ну ты же не слепая, почему ты считаешь, что все школы и коммуны у нас такие?

— Да не считаю я так! Но мы же к этому стремимся, и скоро все школы сравняются с нашей!

— Да не стремимся мы. И не будут наши школы такими даже близко. Элементарно потому что настоящих педагогов не хватит. Мало их, как и настоящих инженеров. У вас работали избранные из лучших, и вожатые в пионерском отряде были из очень непростых ребят, и материальное обеспечение — куда до него рядовым школам… ты, Галка, в детстве жила если и не в коммунизме, то где-то очень рядом. Поняла?

— Поняла, — озадаченно сказала она. — Наверно. И ты в этом виноват?

— Я виноват в том, что ты настоящей жизни не видела.

— Ну неправда! Я и в школе вожатой работала, и…

— Работала, да. Со мной вместе, я помню. Но — в какой школе? Или ты думаешь, что в каждой школе девчонок-пионерок учат приемам японского боевого искусства? Что в каждой школе есть свое часовое производство, где школьники могут применять на практике свои знания и зарабатывать реальные деньги?

— Нет, но…

— Этой школой, Галчонок, руководил один мой очень интересный друг, и школа та была не простая, а тоже под шефством ВЧК. Именно в нее готовились принимать воспитанников вашей коммуны. И еще… Ты ведь кимовка. Никогда не задумывалась над тем, что кимовцев не встретить в других школах, только в вашей? А КИМ, я тебе скажу — очень, очень непростая организация.

— Тогда мой институт тоже особенный? — недоверчиво спросила она.

— Просто хороший. Его особенность в том, что комсомольской работой в нем занимался я. Поэтому в студенческом общежитии не было пьянок, а боевая комсомольская дружина занималась настоящим делом, а не бродила раз в месяц по соседним улицам. Ну а потом ты вышла замуж за одного перспективного преподавателя, переселилась в хорошую квартиру с пианино и приходящей домработницей, по работе стала общаться с интеллигентными, образованными людьми, а потом вообще с веселыми американскими инженерами… ты, Галка, провела свою жизнь в настоящем социализме, я тебе даже завидую. А жизнь у нас на самом деле сильно другая. И идет она в бараках да в коммуналках. Или вот на строительстве Комбината. Социализмом там… пока что не пахнет. Пьянством там пахнет, воровством. И тюрьмой. Обычная жизнь обычной России, не очень-то она и изменилась. А ты заглянула в будущее…

— Не рассказывай, — тихо попросила она. — Что уж теперь… сама увижу. Завтра… разведусь с тобой, соберу ребятишек, и поедем куда-нибудь… жить настоящей жизнью первого в мире социалистического государства. Мы справимся, не переживай за нас. Ты только сам выживи. Обещай, что выживешь и вернешься к нам. А мы справимся.

— Я не обещаю, я просто выживу, — хмуро сказал он. — Меня взять непросто. Я старые навыки не забыл! Но и вас я в безвестность не брошу выживать. Поедешь к одному моему другу. Не в Москву, но рядом. У него там… военный госпиталь, ограда и своя охрана, можно сказать, государство в государстве… Он предупрежден и ждет вас.

— Дима, госпиталь? Да я же в медицине…. Я же инженер!

— Как раз инженером и будешь. У госпиталя своя энергетическая установка, локомобиль называется. Обслуживать, ремонтировать, регулировать, потребителей переключать — и дрова в топку подкидывать. Именно для инженера работа. И дети с тобой рядом побудут, там теплое помещение.

— Ремонтировать? — засомневалась она. — Да я же только теоретически…

Она погрузилась в мрачные раздумья. А потом упрямо тряхнула головой:

— Справлюсь!