Димка

Тихий шум мотора известил Галину Панченко, что кто-то прибыл к бывшему дому купца Левина, ныне Дому советских специалистов. Это могли послать и за ней. У заведующей Домом интернациональной дружбы, что в городке американских инженеров, много забот, и для пользы дела стоило бы жить там же, в городке, но супруг отказался со своей обычной нетерпимостью к чужому мнению. Отказался сам и строго-настрого запретил ей.

— Галка! — сказал он ей проникновенно. — Я для чего тебя учил? Ну думай же, чего творишь! Проживание в городке рядом с иностранными специалистами — достаточное основание для обвинения в шпионаже! Держись от своих подопечных как можно дальше! Да, они милые, культурные и образованные мужчины. Но у тебя всего одна жизнь. Понятно?

И, как всегда после спора с мужем, ей сразу все стало понятно. Жить рядом с американцами действительно было чревато, а то, что ее супруг жутко ревнив, она и без того знала. И в целом его позицию одобряла. Ее, красавицу-хохлушку, суета возбужденных мужчин порядком утомляла и иногда откровенно раздражала. Ведь знают, что у нее двое детей, все знают! И все равно лезут! Хоть руки этим янки за спиной связывай.

Но приехали не за ней. На этот раз прибыл сам супруг, ведущий инженер-проектировщик Комбината, флагмана советской нарождающейся индустрии. Дмитрий Иванович Ким собственной персоной. Горячо любимый, обожаемый муж. Возвращающийся домой далеко не каждой ночью. Проклятая стройка отнимала его от семьи надежней любовниц. И ведь даже скандала не закатить. Партия приказала, и точка! А что бывает, когда приказы партии не исполняются, она на строительстве уже нагляделась.

Дмитрий молча бросил на столик толстый портфель с чертежами, разулся, легко поцеловал жену на ходу, прошел к высокому окну в полтора света и там замер в молчаливой отрешенности. Она с тревогой уставилась на его резко очерченный, исхудавший профиль. Как же ему достается на этой стройке! Смертельно тяжело, смертельно трудно и смертельно опасно. И не бросить, не отказаться — приказ партии! Опять там произошло что-то жуткое. Прорвало плотину, возведенную в нарушение всех норм зимой, в сорокаградусные морозы? Рухнули опоры временного транспортера? Произошло очередное крушение на комбинатской железной дороге? И во всем, конечно, виноват проектировщик?

Она прекрасно знала эту его манеру — в моменты выбора замирать неподвижно у окна и просчитывать варианты, ведущие пусть не к победе, но хотя бы подальше от поражения, а то и смерти. Костры революции взметнулись до небес и теперь сжигали своих создателей.

Вот так же он стоял когда-то, не решаясь признаться ей в любви. Дурачок. Такой умный, такой внимательный, такой гений, и умудрился не заметить, что бедная студенточка влюблена в него без памяти с самой первой встречи. Дурачок, гениальный дурачок. Как она старалась привлечь его внимание! И училась лучше всех на курсе, и бегала на все соревнования, где выступал ее любимый преподаватель, бешено хлопала в ладошки, когда он победно рвал финишную ленточку. Записалась следом за ним в боевую комсомольскую дружину! Согласилась, дура влюбленная, на смертельно опасную роль «приманки»! Дважды чуть не погибла в рейдах, спаслась только благодаря кошачьей изворотливости да оглушительному визгу! Шефствовала вместе с Дмитрием Ивановичем над пионерской дружиной Замоскворечья, учила боевитых девчонок хитрым приемам рукопашного боя, а прежде им сама научилась! Влюбленными глазами смотрела! И все без толку.

Да и как бы он ее заметил, если в него были влюблены все студентки поголовно? Сквозь такую толпу не пробиться! Еще бы — самый молодой, самый талантливый преподаватель Технического университета, гений! Спортсмен, ученый, комсомольский вожак и просто сумасшедше красивый парень! Еще и со своей московской квартирой и очень обеспеченной жизнью, м-да.

Она тогда все же сумела собраться, вспомнила, что будущий инженер и обязана уметь пользоваться мозгами, и хорошенько подумала. После чего решила, что короче прямого пути ей дороги не найти, и надо признаваться самой, коли мужчина слепой дурак. Подкараулила Дмитрия Ивановича одного в вечерней аудитории, что само по себе оказалось очень непросто. Вошла — и замерла в нерешительности. И он тогда вот так же стоял у окна, отрешенный и холодный. А потом повернулся и сказал:

— Галка, ну ты чего от меня бегаешь? Или не видишь, что я в тебя влюбился без памяти?

Что потом было… Вскипела горячая украинская кровь, в общем. И сразу бац — и ребенок. И следом бац — и еще один. Лишь тогда кое-как опомнились.

А в другой раз он вот так стоял, когда затрещала по швам семейная жизнь. Подружки дико завидовали ее удаче, а не знали, что любимый мужчина в быту — нетерпимый спорщик. На любое высказанное мнение тут же кидается в жесткий спор и, естественно, побеждает, с его-то эрудицией и умом. А пробуешь отмолчаться — злится и уже из-за этого давит. Она и так пробовала смягчить, и этак, и все бесполезно. Всегда неправа, всегда виновата и дура. А у нее вообще-то собственная гордость. И кровь — огонь пополам с динамитом. И поползли трещинки по семейной идиллии, а в те трещинки и холодность, и отчужденность. А потом кончилось терпение у горячей Галки Панченко, да как полетели искры! Совсем она собралась сгрести детей в охапку да уйти куда глаза глядят, до того жизнь семейная обернулась каторгой. И быть бы беде, но вовремя приехала одна очень загадочная женщина.

Дмитрий Иванович ее даже не представил, вот до чего докатились их отношения. Просто одним воскресным утром за столом обнаружилась худая особа. Худая, но красивая, тут не поспоришь. Посидела за завтраком, посмотрела, как Дмитрий Иванович обращается с юной супругой, поулыбалась отстраненно и иронично. А после завтрака нагло уединилась с ним в кабинете.

Взорвалось все внутри Галки от жгучей ревности. Прямо при ней амуры с другой крутит! И сделала она то, за что потом было мучительно стыдно — полезла под дверь подслушивать, как какая-то баба деревенская.

А в кабинете меж тем произошел очень короткий разговор.

— Димка, ты сдурел? — раздался холодный голос женщины. — Ты чего над влюбленной девочкой измываешься, умом своим бахвалишься?

— Да я…

— Дима, по роже дать?

Ответ сурового и властного супруга Галку тогда просто поразил.

— Дай, — пробормотал он очень виноватым голосом.

И сразу прозвенела такая оглушительная затрещина, что Галка, не помня себя, ворвалась в кабинет спасать любимого мужчину. Кинулась на незнакомку с выставленными вперед ногтями, все приемы враз позабыла. Одно желание в голове: выцарапать наглые гляделки! Ну и, естественно, промахнулась. Выяснилось, что те приемы женщина получше нее знает и никогда о них не забывает. Отстранилась незнакомка, легонько повела ладошкой по подбородку, и полетела Галка вольной птичкой по кабинету — прямо в руки супругу. А он поймал ее, стиснул в объятьях и рассмеялся, как сумасшедший:

— Галка, ну ты даешь! С когтями на целого майора госбезопасности!

А потом вдруг опустился перед бешеной супругой на колени, обнял и повинился:

— Прости меня, дурака заумного!

Поднял голову, уставился на нее жалобно, как побитый щенок. А у самого щека даже не багровая — синевой отливает. Ну и растаяло женское сердце, конечно, все забыла и простила влюбленная дурочка. А Дмитрий Иванович вскочил как ни в чем не бывало, колени отряхнул и весело сообщил:

— Знакомься, Галка! Любовь Ивановна Ким, или просто Любка. Моя любимая строгая сестренка. Только что из командировки и сразу в гости, с детьми поздравить, посмотреть, как мы тут дружно живем… Ну а что она майор госбезопасности, ты и так знаешь и уже забыла. Ведь забыла, да?

Только тогда и узнала Галя Панченко, что муж ее хоть и детдомовский, а не одинок. Пятеро их, Кимов, и все один необычнее другого. Умница Дмитрий Иванович на их фоне как-то обычным середнячком вдруг оказался.

Сестра мужа вечером и объяснила ей кое-что.

— Димка — спорщик от природы, — сказала она, задумчиво потягивая тонкую сигаретку. — Ты его всерьез не принимай.

Галка тогда поразилась. Как — не принимать всерьез? Он же… доктор наук, гениальный математик! Глыбища! Она же перед ним никто!

— А ты разделяй, — хладнокровно посоветовала женщина. — Математик и глыбища — это на работе. А дома он упрямый и занудный спорщик, а ты хозяйка и мать. Я уеду скоро, он не удержится, снова начнет давить. А ты его по башке.

— Как по башке⁈

— А полотенцем. Как противного вредного мальчишку. Главное — не принимать его споры всерьез. Он, Димка, хороший, только останавливаться не может. Ты же с пионерами работала. С противными мальчишками неужели не наловчилась управляться?

Кивнула невольно Галка. С мальчишками она и вправду умела управляться. Представила, как отвешивает доктору наук полотенцем по шее, а потом строгим голосом отправляет мыть руки, и ужаснулась. А потом решила: так ему и надо! Крепче любить будет.

Любка действительно уехала на следующий день, но до того позвонила куда-то, приехал смуглый застенчивый паренек, назвался Леоном Кимом, и они втроем замечательно просидели всю ночь за разговорами, Галка отвлекалась, только чтоб детей покормить и спать уложить, так было интересно. Много чего секретного и удивительного услышала она в ту ночь, но поразили ее больше всего две темы. Одна — когда заспорили о школьной литературе. Очень сложная задача перед советской властью встала — на книгах каких писателей учить детей? И скромный тихий Леон вдруг сказал с непоколебимой убежденностью:

— Не в книгах сложность, не в писателях. Учить по любым книгам можно. Вся сложность — в преподавателях. Талантливых педагогов мало, и тех давят, а государство и не смотрит, важными делами занято. Талантливый педагог по любой книге научит, а бесталанный и гениальную книгу испортит.

Дмитрий Иванович тут же по своей привычке в спор кинулся, но Леон явно знал его манеру, потому что перебил коротко и неожиданно властно:

— «Мать» Горького. О чем книга?

— О революционной борьбе рабочего класса против буржуев, против царизма, — осторожно сказал Дмитрий Иванович, как будто опасался подвоха. — О стремлении рабочих к новой, светлой жизни. Так в школе нас учили.

— Вот именно, в школе. А ничего, что рабочий класс, если книге верить, не знал и ничего не хотел знать о революционной борьбе, и светлую жизнь никак себе не представлял? Об этом, между прочим, прямо на первых страницах очень ясно написано, а преподаватели почему-то не видят. И по-хорошему, если верить Алексею Максимовичу, рабочему классу надо бы со своей мерзкой пьяной манерой жить сначала разобраться. Ну, мы же помним Болотный конец? Сильно там к светлой жизни стремились? И вот есть у школы книга, прекрасная книга о гнусной рабочей жизни — а преподавателей, которые могут с этой книгой работать, нет. О революционной борьбе, и точка. А на то, что главный герой в книге — одиночка среди рабочих, исключение из правил, преподаватели не обращают внимания. Им сказали — о революционной борьбе. Они повторили. И сколько будет стоять советская власть, так эта книга и будет считаться «о революционной борьбе». И даже когда Советский Союз рухнет, выбросят книгу на свалку, и все равно будут считать, что она — о революционной борьбе рабочего класса.

Усмехнулась при этих словах Любка, и Дмитрий Иванович тоже усмехнулся очень мрачно, а Галину словно холодом обдало. Эти, за столом, говорили о кончине Советского Союза, словно своими глазами видели!

Она тогда тоже решилась подать голос, спросила, где же взять хороших преподавателей.

— Нигде, — спокойно ответил ей Леон и печально улыбнулся. — Педагогика — не ремесло, искусство, а в искусстве гениев во все времена мало.

Галка еще тогда возмутилась, мол, при царе как-то же преподавали, и во всем мире литературу преподают, чем большевики хуже? На что уже Дмитрий Иванович спокойно разложил вопрос по очень понятным полочкам:

— Во всем мире, Галка, у преподавателей задачи попроще — научить, как положено книгу воспринимать в соответствии с рекомендациями государства. Ну так это и у наших учителей не хуже получается. Но нам-то, в рабоче-крестьянской школе, совсем другое требуется. Нам правда нужна. Умение видеть жизнь такой, какая она есть, без идеологического обмана. Не сумеем — не вверх пойдем, скатимся ниже уровня царской школы, потому что поломали ее и надо восстанавливать. А нам не восстанавливать бы, а идти другим путем вверх. А для этого преподаватели нужны. Которых нет. А Левка говорит, что и не может быть. А Левка, если что скажет, ему лучше сразу верить.

Переглянулись при этих словах странные люди за столом, поулыбались чему-то только им понятному и о другом заговорили.

Ну а второй раз поразилась супруга ведущего инженера-проектировщика Комбината, когда Левка сел к пианино, и начались песни. Особенно — одна, первая.

— Давно не бывал я в Донбассе, тянуло в родные края, туда, где поныне осталась в запасе шахтерская юность моя! Осталась она неизменной, хотя от меня вдалеке. Там девочка Галя живет непременно в шахтерском своем городке…

Пел Дмитрий Иванович, выводил грустную историю о девочке Гале, лихом парне и их несбывшейся любви — и смотрел при этом на Любку, очень грустно смотрел. И Любка пела вполголоса, задумчиво уставившись в окно, но чутким ревнивым сердцем Галя понимала, что рядом она сейчас с Димкой, для него поет и про него. И Левка поглядывал на друзей как-то уж очень сочувственно.

— Прости, что не в этом краю искал и нашел я похожую очень на давнюю юность твою, на гордую юность твою… — закончил песню Дмитрий Иванович, прерывисто вздохнул и отошел к окну. И Любка туда же отошла. И положила ему руку на плечо, словно утешая. Взорвалась бы Галка от ревности, точно взорвалась бы, да Левка перехватил ее взгляд и еле заметно головой покачал. Мол, ошибается ревнивая женушка, все не так, как выглядит. Ну, а коли сказано было, что Левке лучше верить, промолчала Галка, схоронила ревность в глубине сердца. Только решила твердо: ноги этой Любки больше в их доме не будет. И еще решила отловить наглую названую сестру своего мужа и все ей в глаза высказать.

Но Любка перед отъездом пришла сама.

— В юности нравился мне твой Димка, — объяснила она просто. — Очень нравился. Ну и я ему тоже. Но развела нас жизнь, а потом работа.

— Да как работа может развести? — пробормотала Галка, ошеломленная такой откровенностью. — Вернулась вечером домой и…

— Моя — может. Мне по работе детей нельзя, а Димке настоящая семья нужна, с домашним теплом и уютом. Вот так и выбрал тебя… за то, что глазами мы очень похожи. Твое это теперь место рядом с Димкой. Береги его, как я бы его берегла.

— А ты… — заикнулась Галка.

— А я к нему теперь сама не подойду. У меня же работа. А по работе мне иногда подходы к мужчинам необходимы. К разным мужчинам. Моя красота — революционное оружие, понимаешь?

Поняла Галка — и заплакала от жалости к этой суровой красивой женщине.

— Я у вас больше не появлюсь, — деловито закончила Любка. — Незачем мешать семейному счастью. А ты его береги. Я должна быть уверена, что передала балбеса в надежные руки.

— Справлюсь! — твердо пообещала тогда Галка.

И Любка уехала навсегда. А Галка действительно справилась. Провела семейный корабль через все рифы и бури. И когда сорвался ее Димка от нервных перегрузок и запил по-черному — надавала полотенцем и вытащила. И когда упал прямо на работе с инфарктом — выходила. И когда начал большой руководитель поглядывать на завлекательных помощниц да секретарш — пережила. Только пообещала простецки, что Любке на одного кобеля пожалуется, что семью с детьми на баб променял. «Кобель» побелел, весь перекосился и мужскую силу от страха на полгода потерял.

И вот снова стоит Дмитрий Иванович у окна и невидяще вдаль смотрит. Снова случилось что-то страшное. Подошла к нему Галка, нежно прижалась, голову ему на плечо положила. Вздохнул любимый муж. И твердо сказал:

— Нам надо развестись. Срочно. Прямо завтра разведемся, и уезжай с детьми подальше отсюда. Машину я дам.