Вообще-то сержант не сдался и способности соображать не потерял, несмотря на жестокие удары по голове. Воспользовался тем, что вражина сзади идет и рук его не видит, и начал упорно бороться с веревками. И ногтями узлы пытался растянуть, и мышцы напрягал, и кисти выворачивал. Безрезультатно, но если один человек узлы завязал, другой всяко может эти узлы развязать, надо только стараться. И Иван старался.

И еще сержант Быков очень надеялся, что кто-нибудь да заметит их странную компанию и куда надо быстро сообщит. Это только городским кажется, что лес безлюдный. Да, в нем не живут — но люди бывают всякие разные и в самых неожиданных местах. Начало лета, время ягод и грибов еще не пришло, но детвора — она ж неугомонная, деревенская ребятня запросто может в лес наладиться за вениками, за диким луком, на рыбалку на лесное озеро или просто за приключениями на свои бедовые головы. В лес и пастух может забрести в поисках потерявшейся скотины. Посевная прошла, мужики могут на полянки лесные ходить, от кустов и кочек очищать покосы. Телегу могут наладить на ближайшее болото за мхом для конопатки. И еще егеря есть, и лесники — тем вообще по работе положено за лесом присматривать. И еще через лес ведут всякие дороги и дорожки, по которым нет-нет да передвигаются люди. Вообще даже по самому глухому лесу пройти сутки незамеченным — это надо сильно удачливым быть. Или подготовленным.

К сожалению, музыкант оказался и удачливым, и подготовленным. Шел по лесу — словно по невидимой тропке шагал. Ни в болото не забрел, ни на узкоколейку под паровоз не выбрел. И на поля деревенские не угодил, и на делянки углежогов. И избушка лесника на пути не повстречалась, и все дорожки лесные переходил музыкант осторожно и с оглядкой. И словно заранее знал, где они, эти дорожки. Черт, да они ни разу даже в овраг не уперлись!

— Говоришь, не боишься, что споймаем, что ж так бережешься? — не вытерпел сержант.

— Да я не вас опасаюсь, — беззаботно сказал музыкант. — Но вы же, как кого упустите, дополнительные силы подключаете. Вот пограничники с собачкой — те уже могут меня отыскать. И среди милицейских много еще ветеранов осталось с Гражданской, которые бандитов по лесам гоняли, у них тоже навык соответствующий имеется.

— И поймаем! — посулит сержант.

— Ну, это вряд ли. Ваши меня сейчас на дорогах ищут. Часовой видел, как я машину остановил, вот эту машину и перехватывают и на выездах из города, и везде по области. Но мы суету в лесу переждем. А в лесу, брат, меня непросто взять. Скоро задождит, и не возьмет след собачка. А когда прочесывать наладятся, меня в том лесу уже не будет. Так что вперед, Ваня. И не топай так громко, не отбивай зазря ноги, все равно не услышат. Я, брат, вашу контору хорошо знаю, потому к уходу всегда готов. И если еду куда, обязательно изучаю местные карты — а зрительная память у меня неплохая. Из чего следует — идем мы сейчас там, где не должны на людей натолкнуться.

Помолчал в бессильной злобе сержант Быков. И возразить этой сволочи нечего, и узлы не поддаются! Зато поддался сержанту неожиданный вывод.

— А ведь ты из наших! — брякнул сержант. — Где бы ты еще подробные карты увидел? Они же все секретные!

— Ай молодец, — серьезно сказал музыкант. — Догадался. Ну, думай теперь дальше. Интересно, додумаешься до правильных выводов или побоишься?

— Не из трусливых! — огрызнулся сержант.

— Это в бою, — все так же серьезно возразил музыкант. — А признать хотя бы внутри себя, что ВЧК в расправах погрязло, тебе уже, брат, страшновато. Потому что тогда сам оказываешься замаранным.

— Не брат ты мне!

— М-да? Ну тогда стой. Вот как раз овражек подходящий, грохну тебя, раз уж не брат, хворостом забросаю да дальше пойду.

Вроде и готов был к смерти сержант, но сердце вдруг ухнуло вниз.

— Шучу, — безразлично добавил музыкант. — Но ты все равно стой. А лучше садись и отдыхай, пришли мы.

Опустился на корточки сержант, а потом и вовсе по стволу березы сполз и уселся на землю. Потряхивало его, и непонятно отчего — то ли от испуга, то ли от усталости да сотрясения мозга. И подташнивать начало.

Бездумно он наблюдал, как музыкант ловко и привычно орудует лопаткой, словно и не музыкант вовсе, а заправский разведчик. А музыкант быстро подрубил крутой глинистый склон овражка, бесцеремонно вытащил из укладки на спине сержанта корявый топор, изъятый из кабины полуторки, вырубил несколько кольев, соорудил навес… тут и дождь закапал, мелкий, но неприятный.

Освободил музыкант сержанта от поклажи и под навес загнал. И сам там же устроился с охапкой хвороста. Скоро заплясали огоньки, разгорелся крохотный костерок.

Вот это другое дело! — удовлетворенно сказал музыкант. — И подсушимся, и переночуем в тепле — и комариков дым немножко разгонит. А то они злые на городских, местные комарики, загрызут.

— Не городской я, деревенский! — непримиримо буркнул сержант.

— Ты-то понятное дело. А я городской.

Сержант с сомнением покосился на навес. Городской он, как же. Ну, может, и городской. Только диверсант. Или вовсе шпион разведок пяти государств.

А музыкант прислонился спиной к глинистой стенке, глаза прикрыл, и стало заметно, что он тоже устал.

Ага, не железный, возрадовался мысленно сержант и продолжил упорно растягивать и ослаблять узлы на кистях рук. И вроде как стали поддаваться проклятые узлы.

— Какие вы все-таки сволочи, — вдруг вздохнул музыкант. — Ведь жил же мирно, никого не трогал. Детей музыке учил — и каких детей! Им цены нет! А получил мой ансамбль путевку в Артек — и готово, завистник донос накатал, и вы тут как тут. При детях арестовали, не постыдились. А они же… они же верили советской власти. А вы их веру в грязь втоптали. Мою судьбу поломали — за нее не обидно. Я-то что, ну, не смогу выступать на концертах, но музыку в любом сарае писать можно, а мне больше и не надо. А вот что у детей убили веру в справедливость — этого я вам никогда не прощу.

— Я мы в твоем прощении не нуждаемся, — огрызнулся сержант.

— Ваня, — настойчиво сказал музыкант. — Дурачок ты деревенский. Но умом-то тебя природа не обидела! Слушай и постарайся понять. Может случиться, ты в системе останешься, я тебе хорошую легенду обеспечил. Будешь врагов социалистического отечества изничтожать — то дело хорошее, правильное, много у нее врагов. Только ты с умом уничтожай, ладно? Запомни: чем грамотней человек, тем больше он недостатков у власти способен заметить, тем больше ею недоволен. Это нормально, Ваня, нельзя за это расстреливать, вы же так уничтожите самую лучшую часть населения, и кто останется? Запуганные, да тупые, да всякая гниль да мразь — а для них социализм не требуется, не примут они социализм, и пойдут все наши завоевания прахом!

— Интеллигенты — все сплошь контра! — убежденно сказал сержант. — Уж я знаю, нагляделся на допросах!

— Контра, — усмехнулся музыкант. — Но полезная. А кто за технологическими процессами на заводах проследит, если не они? Кто технические расчеты сделает? Кто хорошие спектакли поставит, гениальные песни напишет? Ты, что ли? Кто власти на ошибки укажет, если не они? Кто в том же Иностранном отделе работать будет? Ты? У тебя на роже написано, что ты из Пантелеевки, и сколько ни учи, и акцент, и привычки деревенские обязательно вылезут. Хороший зарубежный агент только из иностранца может получиться, такие дела. А вы весь Коминтерн к стенке поставили.

— Да потому что контры они!

— Ваня… ну пусть они контры. А перевербовать? А использовать их сеть в своих интересах? Да и не контрики они в основном, просто умные люди и имеют свой взгляд на пути развития социалистического государства. Да ты хотя бы себя вспомни. Каким ты был, когда в ЧК пришел, и какой сейчас? Подучился, опыта набрался, наверняка ведь стали появляться мысли, что и там непорядок, и тут неправильно? И знакомствами ты оброс в ВЧК, связями. А пойдет ваше руководство под нож, кто ты тогда со своими связями будешь? Будешь ты предатель и шпион сигуранцы вместе с приятелями и своим руководством, гарантирую.

— Чего? — не понял сержант незнакомое слово.

— Зря я это все говорю, — вздохнул музыкант. — Не слышишь и понимать не хочешь. Ладно, тогда о тебе поговорим и твоей группе. Лейтенанта я на тот свет отправил, ему там самое место, и не спорь. Садист он, в мучительстве наслаждение получает, таким не место на земле.

— Как — на тот свет? Чем? Голыми руками, что ли? — не поверил сержант.

— Карандашом, Ваня, обыкновенным заточенным карандашом. Который перед вашим капитаном лежал. А капитан твой жив, но это пока что. Большую ошибку он совершил, когда на меня руку поднял.

— Сам виноват, — буркнул сержант. — Зачем запугивал?

— Специально, — улыбнулся музыкант. — Чтобы он испугался и на допрос меня повел, чтоб получше разобраться в угрозе. Если б в камеру отправил, как изначально планировал, оттуда было б сложней выбраться. Но ты не отвлекай меня, слушай, это и тебя касается. Леонид Галан — он профессионал, начинал службу еще в царской охранке. Очень умело в революционное подполье внедрялся, талантливо. Мало кто о его прошлом осведомлен, по виду он настоящий большевик с дореволюционным стажем. Но я знаю. И ты теперь знаешь. Подумай, что он с тобой сделает, чтоб тайну свою сохранить.

— Вранье, — твердо сказал сержант.

— Как хочешь. Что не вранье, на своей шкуре убедишься. Дальше: ты Ваня, под серьезное служебное расследование вернешься. И позиция у тебя очень незавидная. Ведь что увидят следователи? Что ты меня догнал и вместе со мной сбежал. Вот если б ты трупом был, тогда другое дело, тогда ты герой. А к живому сразу вопрос, почему не скрутил меня, не задержал. Ты вон какой здоровый, спортсмен, наверно. А я тощий. Не поверят, что я тебя победил в рукопашной. Ты же целый, ножом не порезанный, голова не разбита.

— Ага, а челюсть? — проворчал сержант. — Чем-то стукнул, до сих пор болит.

— Ногой, Ваня, ногой. Я музыкант, руки свои берегу, мне кулаками нельзя бить. А ногами я на балалайке не играю, ими самый раз по челюсти лупить. Но ты дальше слушай. Вот следы нашей ночевки найдут, что подумают? Подумают, что добровольно со мной пошел. Крови нет, следов волочения тоже. Значит, сам ты со мной шел, не заставлял я тебя. Еще и вещи наши тащил — значит, напарник мой по шпионским делам. И оружие при тебе останется, и документы, и никак ты это не объяснишь требовательным товарищам. Тут тебе, Ваня, и конец. Точно на моем месте окажешься, хорошо прочувствуешь, каково это. Месть это, но не за свою судьбу поломанную, а за детей, понял?

— И зачем ты мне все это объясняешь? — враз охрипшим голосом спросил сержант.

— А затем, брат, чтоб ты осознал: надеяться тебе в твоем положении остается только на умного, честного и справедливого следователя. Который тебя выслушает и постарается понять, а не признания выбивать да к расстрельной стенке тащить. Только на него, нет у тебя другого варианта спасти жизнь. Ваня… если случится чудо и останешься в системе, постарайся стать таким следователем. Дай надежду на справедливое разбирательство тысячам арестованных, нет у них другого способа спастись, кроме как повстречать в допросном кабинете хорошего человека. То есть тебя.

— Ну и зачем ты мне это говоришь? — тупо повторил сержант.

— А не знаю, — вздохнул музыкант. — По привычке, наверно. Я, брат, педагог и работу свою стараюсь выполнять честно. Вот, даже тебя пытаюсь направить на путь истинный.

— Контра ты, а не педагог, — сплюнул сержант.

— Ну, одно другому не мешает.

Музыкант отвернулся, подтянул к себе чемодан, открыл и стал перебирать вещи. На землю небрежно легли документы сержанта и его револьвер.

— Только зря таскаю лишнюю тяжесть, — проворчал музыкант. — Дальше сам потащишь. И вообще — что-то пить хочется. Пойду к ручью, ополоснусь, напьюсь, одежду почищу, чемодан вот еще от грязи ототру. Не скучай тут без меня.

И музыкант ловко выскользнул из-под навеса под моросящий дождь.

Сержант завороженно смотрел на револьвер. Шанс, это его шанс! Он яростно рванул руки, начал выкручивать кисти из ослабленных узлов. Содрал кожу, но высвободил одну руку! Дрожащими от нетерпения пальцами развязал узлы, сбросил опостылевшую веревку, схватил револьвер, торопливо проверил обойму — заряжен! То ли от усталости, то ли по беспечности допустил контрик ошибку и теперь ответит за все!

Сержант быстро смел свои документы с земли, сунул в карман, вжался в уголок ниши и приготовился к встрече. Успокоил дыхание, посмотрел на оружие — ствол не дрожал. Потянулись минуты ожидания. Сержант напряженно прислушивался, пытался уловить шаги музыканта. Ну не может же он из оврага подняться абсолютно бесшумно, не дух же он! Но время шло, а музыкант не появлялся. Тогда сержант решился и рывком выкатился из-под навеса. Вскочил, огляделся — никого. Настороженно спустился вниз к ручейку — никого. Только дождь чуть слышно по листве шумит. Выметнулся сержант наверх, крутнулся туда и сюда — никого. Был музыкант и словно растворился в вечернем лесу.

Сержант вернулся к навесу, оглядел оставленные вещи. Лопата. Топор. Помятое ведро. Тонкая веревка. И ни следа от музыканта. Все как обсказывал проклятый контрик: будто сам Ваня с контриком сбежал, в лес его проводил, отпустил, а себе удобный ночлег приготовил. Именно такую картину розыскники и увидят. А веревка… и что? Вещи сержант ею увязывал. Или вообще водителя душил — куда-то же он делся?

Сержанту вдруг захотелось сесть на землю и завыть. Еле удержался на остатках пролетарской гордости. Что делать-то, что делать⁈ Сбежать вслед за музыкантом? Так ведь поймают. Музыканта, может, и не поймают, а Ваню точно загребут. ВЧК — организация могучая, по всей стране щупальца раскинула, не скрыться.

Сержант присел к потухшему костерку и криво усмехнулся. Музыкант. Да какой он к черту музыкант? Коллега он, можно на том хоть большевистскую клятву дать. Хищная рыбина, профессионал, вынырнул на миг из тайны и обратно в ее глубины ушел. Имеются в ВЧК-ОГПУ, теперь это понятно, особо секретные отделы со специально подготовленными людьми, на одного из которых и не повезло оперативной группе нарваться. И как теперь объяснять произошедшее? Ведь не поверят же! Сержант сам такому бреду не поверил бы.

Сержант вдруг озлобился на капитана. Ну что тому стоило просто соблюдать социалистическую законность, что⁈ Ну, есть донос, и что? Хватать-то зачем? Можно же было спокойно разобраться! Вызвать независимого специалиста по музыке, чтоб дал профессиональную оценку творчеству этого Леона Кима, или опросить его коллег, с родителями детей побеседовать — да самим хотя бы подумать, в конце концов! Что такого вредительского может скрываться в испанских революционных песнях? Но — это ж работать надо! Куда проще — посадить на допросный стул, врезать по почкам, сам и сознается и любой протокол подпишет! Вот и посадили, и врезали. А сделали б все, как по закону положено, и поехал бы себе музыкант дальше концерты с детьми давать, людей радовать, а опергруппа спокойно занялась бы своим делом о вредительстве на станкостроительном заводе, врагов социалистического отечества разоблачала бы и к ногтю брала!

Повздыхал сержант. Потом всхлипнул от избытка чувств и от жалости к себе. Потом решительно выбрался из-под навеса. Он, сержант Быков — сотрудник ВЧК, здесь его страна, и никуда бежать не надо. Надо вместе со страной пройти тот путь, который ему предназначен судьбой, нет других у коммуниста Быкова вариантов. Расстреляют — значит, заслужил. А нет — еще послужит социалистическому отечеству.

В управление он вернулся ближе к полудню. Пока дошел до машины, пока убедился, что в баке еще остался бензин, пока кое-как вывернул обратно на дорогу… и все это по темноте, по незнакомой местности. Но справился сержант. Подогнал полуторку прямо к управлению и решительно прошел внутрь. Открыл дверь в знакомый кабинет. Тут его и прихватили. Двое руки зажали, загнули, третий быстро освободил кобуру от оружия и карманы охлопал.

Усадили сержанта на допросный стул. Поднял он голову. Капитан Галан глянул на него холодно и равнодушно.

— Ну, рассказывай, сержант, как в сговор с врагом вступил, как убил лейтенанта Коляду, как помог сбежать вражине. Все рассказывай.

Оценил тогда сержант всю изысканность мести музыканта. Усмехнулся молча. И вместе со страной пошел по пути, предназначенному ему судьбой.