В кабинете, выделенном московской опергруппе, сержант усадил задержанного на допросный стул. Хороший стул, крепкий — и к полу привинчен. И стол тоже. Так что, появись у какого задержанного отчаянная мысль стулом работника ВЧК-ОГПУ садануть или столом грудину проломить — не выйдет. Как искренне считал сержант, вошедшему в кабинет и севшему на допросный стул одна оставалась дорога. И вела она вовсе не в светлое будущее.

Капитан кивнул сержанту, чтоб оставался за спиной задержанного, давил своим близким присутствием. А лейтенант Коляда по собственной инициативе там же пристроился. Любил лейтенант это дело — давить.

Начал капитан допрос мягко, как-то интеллигентно даже. Полистал серую папочку, пошуршал листами протокола, поинтересовался именем-отчеством.

— Без отчества, — коротко ответил музыкант.

Капитан заинтересованно склонил голову:

— Скрываете? Есть что скрывать?

Сержант задержанному даже посочувствовал. Цепок капитан в работе, цепок и беспощаден. Всего пара слов, и вот уже первое обвинение готово. И попробуй теперь оправдайся. Что ни скажи, а обвинение в протоколе останется.

— Свое не помню, от детдомовского отказался. Цену себе своими успехами зарабатываю, не рабоче-крестьянским происхождением, Леонид Никонианович.

Дернулся капитан. Еле заметно, но дернулся. Как будто пробила его броню мощная винтовочная пуля. А с чего дернулся, сержанту непонятно. Николаевич он, не Никонианович. Кому положено, те знают, и наверняка проверили каждую строчку автобиографии. Непонятных товарищей в отделе по борьбе с контрреволюцией быть не должно, их и нету — самого сержанта тоже проверяли досконально, не кулак ли или сын кулака. Но пронесло, до двоюродных дядей не докопались. А как не иметь родни в кулаках, если полдеревни — родня? Хоть троюродный, да найдется. Но не докопались проверяющие до отдаленной родни, и спокоен сержант. А капитан вот дернулся. И сержант окончательно уверился, что имеет странный музыкант на его начальство папочку с компроматом. Только не поможет она. Попал на допросный стул — считай, что пропал, дальше дело по конвейеру пойдет. Никому музыкант тайн капитана Галана не выдаст, нет и не будет у него такой возможности. Отсюда и до конца его только сам Галан и будет слушать. Ну и опергруппа его, но сержант и лейтенант свои, крепко с капитаном повязаны.

Видимо, похожие мысли и у капитана появились, потому что просветлел капитан лицом и кивнул удовлетворенно:

— Так и запишем. От рабоче-крестьянского отчества отказался по идейным соображениям.

Всё, для музыканта это уже приговор. Но капитан только начал допрос и выпускать жертву не собирался.

— И репертуарчик у вас странный, — ласково сказал капитан. — Буржуазный. Разложением советских граждан занимаетесь, чуждые культурные ценности продвигаете?

— Музыка не может быть буржуазной, — спокойно сказал музыкант. — Это абстрактный вид искусства, в любом учебнике о том сказано. Но аналогии у людей вызывает различные, это верно. Только они не от музыканта зависят, а от культурного уровня слушателей. Вы вот буржуазные голоса услышали, а ваш сержант — лебединый клич в небесах.

— Но что создана ваша так называемая абстрактная музыка представителями буржуазии — не отрицаете?

— Это вы про ту, что на концерте слышали? — насмешливо хмыкнул музыкант. — Так ее Бородин написал, Александр Порфирьевич. Наш, русский гений. И даже в буржуинстве его не сумеете обвинить, Бородин до восьми лет крепостным числился, в жизни всего добился своим трудом и талантом. И музыка его будет звучать вечно. Про ВЧК-ОГПУ забудут когда-нибудь неблагодарные потомки, а песня невольниц по-прежнему будет летать на Землей.

— Возможно, — не стал спорить капитан. — Проверим вашего Бородина. А что скажете про латиноамериканские темы, а? Про вульгарные и очень откровенные песенки загнивающего Запада? Вы ведь их исполняли охотно! Подтверждаете?

— Ах вот откуда ноги растут, — спокойно произнес музыкант. — Донос. Капитан… я — член Союза композиторов. Руководитель детского музыкального ансамбля, только что вернувшегося из Артека. Моя совесть чиста. А вот твоя… Ты что творишь? Ты же меня защищать обязан от доносов. Это твоя работа, капитан. Враг советского народа — он не здесь, а на другом конце доноса сидит. Выяви его, накажи по всей строгости закона. Сделай это, капитан. Все тебе тогда прощу, обещаю.

Вроде и спокойно говорил музыкант, но такое, от чего у сержанта холодком пробрало между лопаток. Всё его деревенское воспитание вопило, что прав музыкант! Насмотрелся сержант гнид и клеветников и в своей деревне, и на службе, полностью с музыкантом согласен — давить надо доносчиков! В детстве — морды бить в кровь! А не поумнеют до взрослости — на Колыму их, лес валить!

Но капитан уже все решил. Одним взглядом подал сигнал лейтенанту, и тот набросился на музыканта со спины. Хотел любимый свой прием провести, разбить задержанному лицо об стол, но не вышло. Слегка сдвинулся музыкант, и сорвались руки у лейтенанта, не прошел толчок. Навалился он на худое тело, попробовал силой взять…

— Что же ты творишь, капитан, — прохрипел из-под лейтенанта задержанный. — Ты же профессионал, не то что твои костоломы. Ты же видишь, к чему все идет! Зачем уничтожаешь лучших? Придет лихое время — кто встанет на защиту страны Советов, кто? Всех сожжете на кострах революции!

— Помогай, чего стоишь? — прошипел сержанту лейтенант Коляда.

Сержант заторможенно кивнул, уставился на капитана. Если он подаст сигнал…

Лейтенант вдруг выругался и отпрыгнул, словно его головой по зубам приветили. Но, судя по тому, что за лицо схватился, так оно и было. Мало кто решался противостоять сотрудникам ВЧК-ОГПУ, вот и не был готов лейтенант получить, как говорили в деревне, сдачи.

— Вспомнишь мои слова, капитан, да поздно будет! — зловеще пообещал музыкант. — Когда встанешь с пистолетиком одним в руке батальонным комиссаром, а на тебя бойцы в панике побегут! И некому будет броситься под танки с гранатами, всех мечтателей революции к тому времени уничтожишь! А за то бегство и сам к расстрельной стенке встанешь! Твой дружок Лева Мехлис тебе приговор и подпишет! Обещаю!

Лейтенант снова кинулся на задержанного. Дальнейшее для сержанта спуталось в необъяснимый и страшный клубок событий. Вот мелькнула рука музыканта — и лейтенант замер в замахе, а потом и осел на задержанного. Должен был придавить своим немалым весом, но не придавил — потому что музыканта уже не было на стуле. По-змеиному ловко и стремительно он словно перетек под стол — и в следующее мгновение уже капитан нелепо взмахнул руками и съехал туда же, по пути крепко приложившись затылком об спинку стула. Выглядело так, словно капитана из-под стола за ноги дернули со страшной силой. Короткий хрип — и музыкант вывернулся из-под столешницы и выпрямился. И на сержанта даже не смотрит. Воспользовался моментом сержант, кинулся вперед, чтоб провести свой коронный захват, но музыкант не прочь дернулся, а наоборот — вперед подшагнул и слегка вбок. А потом словно лошадь сержанта лягнула. В челюсть. Сначала искры из глаз посыпались, а потом и темнота подступила…

Очнулся сержант госбезопасности Иван Быков быстро. Могучая шея смягчила страшный удар, да и челюсть у первого силача деревни оказалась на удивления крепкой. Лежа на полу, увидел он, как музыкант заканчивает переодеваться в капитанскую форму. Попробовал подняться и завалился обратно. Не удержали Ваню ватные ноги. Вот точно так же себя он чувствовал, когда в деревне лошадь лягнула. Но откуда бы в кабинете взяться лошади? А музыкант — музыкант ли⁈ — только глянул на него искоса. Достал из кобуры пистолет капитана, привычно проверил обойму, поморщился, шагнул к сержанту и забрал у него оружие, Иван только промычал возмущенно.

— Лежи, дурак, сотрясение у тебя, — насмешливо посоветовал музыкант, бросил запасные обоймы в свой чемодан, туда же запихнул свою гражданскую одежду и спокойно покинул кабинет. Сержант только и смог, что бессильно наблюдать.

Ну, полежал сержант, послушал. Была у него слабая надежда, что остановят музыканта на выходе, там же вооруженный дежурный сидит, и еще часовой у входа снаружи. Но не донеслось стрельбы. Значит, вражина ушел беспрепятственно. И такая злоба накатила на сержанта, что поднялся он кое-как на ноги и побежал — в коридор, по коридору, за поворот… глянул мельком на осевшего на своем стуле дежурного и выскочил наружу. А там часовой глазами хлопает, и музыкант спокойненько так уходит с площади в переулок.

— Почему пропустил⁈ — прохрипел сержант в бешенстве.

Получилось невнятно, знатно его приложил контрик, но часовой понял и забормотал виновато:

— Так он как вышел, как давай ругаться, что машину не прислали! А я же за машины не отвечаю…

Махнул рукой сержант и рванул следом за музыкантом. Добежал до края площади, чтоб только увидеть, как запрыгивает враг в кузов полуторки. Надо полагать, первую попавшуюся машину остановил, авторитетом формы воспользовался, тварь вражеская!

И такая ярость накатила на сержанта, что рванул он машине вослед. Понимал, что глупо это — соревноваться с техникой в скорости, но что еще делать-то⁈ Только бежать.

Вообще сержант Быков бегал плохо, задыхался под своим весом. Но то на длинных дистанциях, на кроссах. Иное дело — стометровка. На стометровке у Вани мало соперников. Ноги у него мощные, как у слона, силища во всем теле дурная, звериная. Рванул и догнал полуторку. Она как раз на перекрестке слегка притормозила, так сержант с разгону в кузов и запрыгнул. Успел еще увидеть, как приподнялся ему навстречу музыкант. И снова — темнота…

Очухался сержант — вокруг лес, птички поют, листва над головой. Голова болит, челюсть опухла. И руки за спиной связаны. Крепко его приложил враг, только непонятно чем. Попробовал шевельнуться и охнул.

— Живой? — раздался веселый голос музыканта. — Ну ты и здоров, брат. Я уж думал, всё, убил доблестного защитника завоеваний революции. А ты только недельку твердого не сможешь откусить, а потом хоть снова на ринг.

— Не брат ты мне! — промычал сержант ненавидяще и кое-как сел. Оказывается, со связанными руками даже сесть — непростая задача.

Музыкант выпрыгнул из кабины полуторки, уставился с интересом:

— Это почему еще не брат?

Хотел сержант гордо отмолчаться, но обида так и рвалась наружу, не стерпел.

— Потому что контра!

— Сержант, такие обвинения доказывать надо, — серьезно сказал музыкант, после чего легко забрался в кабину и поставил сержанта на ноги. — Прыгай вниз.

Сержант посмотрел, переборол тошноту и спрыгнул. В голове тут же взорвалась боль, да такая, что ноги подкосились. Приняла его в свои объятия ласковая лесная трава.

— Чего разлегся? — раздался над ним насмешливый голос. — Вставай! Нам сегодня еще далеко идти!

— Никуда не пойду! — упрямо промычал сержант.

Музыкант вздохнул, присел рядом на корточки, заглянул в глаза участливо. Хотел сержант в лицо его наглое плюнуть, да опухшая челюсть помешала.

— Видишь ли, Ваня… Я вообще-то тебя для пользы дела убить должен. Отпущу — ты же подмогу вызовешь и погоню устроишь.

— Убивай.

— А я не хочу. Ты ж не враг стране Советов. Дурачок деревенский, не за свое дело взявшийся, но не враг. Отпустить бы тебя. Но тогда уже вы меня убьете. Вот такие дела. Поэтому не упрямься, как дите малое, а вставай и топай, куда приказываю. Через двое суток отпущу живым, обещаю. Вставай, брат, не дури.

— Не брат ты мне!

— Да почему⁈

Отдышался сержант. Унял свою слепую ярость. Попробовал пошевелить челюстью. Убедился, что работает челюсть, больно только. И прав гадина — откусить хлеба не получится.

— Ты напал на сотрудников госбезопасности при исполнении, вот почему! Сущность свою контрреволюционную полностью проявил! И ждет тебя неотвратимое революционное возмездие!

— Ну, в управлении я жизнь свою спасал, — усмехнулся музыкант. — Я что, по-твоему, должен был позволить себя забить?

— Да! — убежденно сказал сержант. — Даже если ошибочно арестовали — руку на государство поднимать не смей! Ты ж даже не оправдывался, сразу в бега! По всему видно — контра!

— Вот в этом вы и допустили огромную ошибку, романтики революции, — грустно сказал музыкант. — Вас убивают, а вы не защищаетесь. А вот если бы каждый из сотни тысяч оболганных и расстрелянных хотя бы по парочке садистов из ВЧК на тот свет прихватил — как думаешь, задумались бы в руководстве, что что-то не то делают? И ведь даже пример перед глазами имеется. Кронштадтский мятеж кровью умылся, но показал власти ошибочность ее политики. Расстрелянные у прорубей матросы своими жизнями страну тогда спасли, да мало кто это понимает… И вообще, оправдываться — плохой вариант. Вы же меня не слушали. Вы меня за пару суток искалечили бы, да еще без еды и сна подержали — у меня бы сил на побег не осталось. А так я здоров и на свободе.

— Ненадолго! — пообещал сержант.

— Я тебя услышал и понял, — спокойно сказал музыкант. — Теперь ты помолчи и послушай, что на самом деле произошло. Я, Ваня, настоящий композитор, родственными связями не пользуюсь, всего добился трудом и талантом. Потому у меня много завистников. Ты же чекист, должен представлять, что творится в творческой среде. А творится там кумовство и родственные связи, и национальная протекция, и грызня за теплые местечки в Союзе. А я в грызне не участвую, я детей музыке учу. Воспитываю будущих строителей коммунизма и настоящих защитников социализма. И ничего у ВЧК против меня нет, просто потому, что ничего и нет на самом деле. Я, Ваня, настоящий строитель социализма, не чета нашей музыкальной шобле. Понятно? Смотрим дальше. На меня организовали донос с целью уничтожить. Кто меня должен защищать? Советская власть. Такой в революции негласный договор заключен: люди отдают свою жизнь служению рабоче-крестьянской власти, наша власть нас защищает. А вы меня не защитили. Вы даже разбираться не стали, сразу приняли сторону доносчиков. Вы для меня, Ваня — преступники. И по законам тоже. Ломать ребра невинным — такого ни в одном законе нет. Поэтому, Ваня, не упоминай тут о революционном возмездии. Ты обычный преступник под прикрытием государства. А теперь встал и пошел, время на разговоры кончилось.

— Не пойду, — бесстрашно буркнул сержант. — Можешь убивать.

— Пойдешь. Я ведь могу и рассердиться. Оставлю тебя здесь связанным, без оружия и документов. Пока найдут — по рукам некроз от веревок пойдет, и отрежут тебе ручки твои преступные. А потом расстреляют позорно свои же за утрату оружия и удостоверения сотрудника ВЧК-ОГПУ. И еще за то расстреляют, что сбежал, товарищей своих ранеными в кабинете бросил. Расстреляют, в ров сбросят и сверху плюнут. Так что, если хочешь — оставайся. Или передо мной топай. Тогда отпущу через два дня, мое слово твердое. С документами и револьвером. Скажешь, что без памяти в кузове двое суток провалялся, а я вроде как тебя за мертвого принял. А ты потом в бреду по лесам блудил. Тогда, может, и не расстреляют, просто на Колыму загонят, но там хорошая природа, там жить можно. Послужишь еще социалистическому отечеству.

Попробовал шевельнуть руками сержант и с ужасом понял, что не чувствует уже рук. Заплакал от бессильной злобы и встал.

— Спиной развернись. Вещи понесешь, хоть какая-то от тебя польза.

Нагрузили на сержанта Быкова скарб, как на осла. Хозяйственный враг даже лопату из кузова достал и в укладку сунул. Больно уперлась лопатка сталью в спину, но из гордости промолчал сержант. А потом с огромным облегчением почувствовал, что перевязывает ему руки музыкант, и как-то хитро это делает. Руки в локтях за спиной связал, но стягивать и выворачивать в суставах не стал. И кисти связал, но уже впереди, и тоже неплотно. И, что совсем гадость, между ног остаток веревки пропустил, так что и не поднять теперь рук, не развязать хитрых узлов. Малую нужду справить можно, а развязаться никак.

— Вперед.

Зашагал сержант по лесу. Тут как раз кровообращение в руки начало возвращаться, чуть не взвыл сержант. Правду сказал проклятый контрик: еще чуть-чуть промедлил бы, и потерял бы свои руки Ваня.

— Тебя все равно поймают! — угрюмо пообещал сержант.

— Кто? — весело удивился за спиной музыкант. — Вы, что ли? Вам, ребята, до профессионалов расти еще и расти! Вы пока что только и умеете, что хватать тех, кто не сопротивляется и не прячется. Но вот нарвались на того, кто сопротивляется. И?

Хотел скрипнуть зубами сержант, да побоялся. Челюсть болит, лишний раз лучше не беспокоить. Болит и болью своей постоянно напоминает, что случилось, когда ВЧК нарвалась на того, кто сопротивляется. Так что промолчал сержант и дальше молча пошел.