Посиделки с исправником затянулись далеко за полночь.

И далеко не в последнюю очередь виной тому была перцовая Ерофеича, которую Антон Владимирович сперва попробовал «для аппетиту», затем выпил за благополучное разрешение дела, потом — за государя императора, за законность, за нашу победу над ордой и ещё за что-то, чего я уже не запомнил. Последнюю чарку он поднял, кажется, за отсутствие необходимости немедленно возвращаться в Порхов.

Необходимость и правда отсутствовала. Ехать ночью по лесной дороге Щукину не хотелось, и я его прекрасно понимал. Конечно, исправник был вооружён, при нём имелись урядники, но мертвяки не особенно уважали чины и государственную службу. Да и урядники после гостеприимства Ерофеича выглядели не сильно лучше своего начальника.

Так что Антон Владимирович остался ночевать в Малом Днище.

Весь вечер он метал одну рюмку за другой, обильно закусывая всем, что выставляла на стол Марфа. А выставила она немало: те самые грузди в сметане, солёные огурцы, квашеную капусту, холодное мясо, пироги с луком и кореньями, мочёные яблоки и ещё несколько блюд, названия которых я не знал, но пробовал с удовольствием.

Я поглядывал на заставленный стол и радовался.

Похоже, что доклад Ерофеича соответствовал реальности. Голод нам действительно пока не грозил. Люди расселились, поле засеяно, мельница работала, по избам появились какие-никакие припасы, а Марфа могла за короткое время накрыть стол так, что уездный исправник забывал о дороге домой.

Это что же выходит, не такой уж я и плохой помещик? Поднимаю деревню мало-помалу?

Эх, ну ничего! Сейчас как запустим варницу, начнём варить селитру, повезём в город. Потом соберём урожай, разберёмся с постоялым двором — и вообще заживём…

Если, конечно, до того меня не пристрелит какой-нибудь душегуб по указке Козодоева, не сожрут мертвецы и не сожгут церковники. Но это уже мелочи.

За очередной рюмкой Щукин обмолвился, что наша разведка всё-таки принесла плоды. Новый тракт утвердили, бумаги ушли куда следует, и уже в ближайшее время вдоль будущей дороги начнутся изыскания.

— Сперва инженер путей сообщения приедет, — объяснял исправник, подцепляя вилкой груздь. — С землемером, нивелировщиками и рабочей командой. Тракт окончательно провесят, высоты снимут, где гать класть, где насыпь поднимать, где мосты строить. Потом подрядчики потянутся, десятники, приказчики с рабочими артелями… Народу будет — тьма. Одни туда, другие обратно…

«И всем ночевать где-то надо, лошадей менять, кормиться», — мысленно продолжил я за Щукина. Я слушал и подсчитывал.

Землемеры, инженеры, подрядчики — люди не самые бедные. Рабочие артели тоже не воздухом питаются. Если тракт пройдёт мимо Малого Днища, постоялый двор следовало строить не когда-нибудь, а прямо сейчас. Иначе первые деньги проедут мимо нас вместе с первыми изыскателями.

А заодно нужен и трактир.

Мысль о собственном пиве меня не отпускала. Я уже не раз прикидывал, согласится ли хозяин «Шелони» расстаться с рецептом добровольно, или придётся устроить разведывательную операцию, используя романтический интерес одного сверх меры любвеобильного сету к дочери хозяйки заведения…

Нехорошо, конечно, использовать сердечную склонность собственного денщика ради промышленного шпионажа. Совершенно недостойно образованного дворянина и порядочного человека.

Но пиво у них и правда было хорошее.

Снаружи, со стороны деревни, донеслось пение.

Начал кто-то один — мужской голос, низкий и не слишком трезвый. Потом подхватили ещё несколько, следом вступили женщины. Через минуту из-за стены уже звучал вполне стройный хор. Слов я не разбирал, но песня была протяжная, знакомая и явно невесёлая. Впрочем, русские люди почему-то особенно охотно пели именно невесёлые песни, когда радовались.

Щукин прислушался, усмехнулся и поднял рюмку.

— Гуляют?

— Видимо, отмечают, — усмехнулся я. — Окончательный и бесповоротный конец Козодоевских притязаний. Тоже ведь натерпелись страху люди.

— Вы бы присматривали, Александр Алексеевич. А то сегодня песни, завтра драка, послезавтра пожар…

— Пусть поют, — отмахнулся я. — Заслужили.

Мешать людям я не собирался. Праздновали они скромно, без особого размаха, по избам… После всего, что валуйковским пришлось пережить, запретить им отметить сохранённую свободу было бы настоящим свинством.

Я снова прислушался и невольно улыбнулся.

Когда людям плохо, они не поют. Значит, жизнь и правда налаживалась.

* * *

Утром исправник выглядел изрядно помятым, но вполне довольным.

Он плотно позавтракал, выпил две кружки кваса, долго умывался колодезной водой и после этого окончательно пришёл в себя. Урядники ждали возле лошадей, стараясь не делать резких движений. Один из них был серым на лицо и смотрел на солнечный свет с глубокой личной неприязнью.

Я проводил Щукина до ворот.

— Одна суета от вас, Дубравин, — проворчал он, собирая поводья. — Суета сует, сплошная и сущая. Польза тоже есть, не спорю, но суеты всё равно больше. Притихните, Христом Богом прошу. А то рано или поздно или в остроге окажетесь, или пулю свою найдёте.

— Обязательно последую вашему совету, Антон Владимирович, — заверил я. — Отныне — никаких конфликтов, никакой стрельбы и исключительно мирное хозяйство.

Исправник посмотрел на меня долгим и откровенно недоверчивым взглядом.

— Вот от этого обещания мне почему-то ещё тревожнее стало, Александр Алексеевич.

Он надел шляпу, тронул лошадь, и маленький отряд выехал за ворота. Я дождался, пока они скроются за поворотом, и отправился заниматься тем самым исключительно мирным хозяйством.

И начать я решил с постоялого двора.

Ерофеич нашёлся у сгоревшей избы, стоявшей немного в стороне от остальных домов. От строения остались почерневший сруб до уровня окон, кусок печной трубы и заваленный золой двор. Староста уже успел вооружиться длинной жердью и теперь чертил ею по земле, объясняя что-то двум плотникам.

При моём появлении мужики сняли шапки и нестройно поздоровались.

— Вот, барин, — Ерофеич оживился и указал жердью на развалины. — Мыслим здесь ставить. Место свободное, ровное. Старое погорелье всё одно разбирать надобно, брёвна какие целые ежели найдём — так те в дело пойдут. И до ворот близко.

Я остановился на дороге и огляделся.

Место и правда показалось мне подходящим. Чуть в отдалении от жилых изб, так что шумные постояльцы не будут мешать всей деревне, но и недалеко от въезда. Путнику не придётся плутать между домами и спрашивать, где остановиться.

При этом ставить двор вплотную к частоколу не следовало. Отдыхая от трудов тяжких, люди захотят чувствовать себя в безопасности. Вид на ворота, вышку и фальконет в данном случае станет не недостатком, а лучшей демонстрацией этой самой безопасности. А то, что через забор не перелезет шустрый неспокоец, будет ещё более этому чувству способствовать.

— Сам двор вот здесь, — продолжал Ерофеич, шагая по пепелищу. — Изба большая, чтоб и столовая, и комнаты. Сени, опять же. А позади можно навес поставить, телеги загонять…

— Не навес, а конюшню, — сказал я. — Нормальную, тёплую. Лошади для проезжего человека иногда дороже собственной жизни. Если скотина за ночь простынет или её залётный мертвяк цапнет, он нам такой постой устроит, что вовек не расплатимся.

Ерофеич серьёзно кивнул.

— Конюшню, значится. Тогда её вон туда сподручнее. Земля суше, да и к колодцу ближе.

Я прошёл за ним и прикинул расстояние. За будущим домом места хватало и на конюшню, и на небольшой двор для телег. Если обнести всё отдельным забором с крепкими воротами, постояльцы смогут спать спокойно. Ну, настолько спокойно, насколько вообще можно спать в Псковской губернии.

— Хорошо придумал, Ерофеич, — похвалил я. — Значит, здесь ставить и будем. Возьми плотников и посчитайте, что потребуется. Сколько брёвен, досок, гвоздей. Сколько людей нужно и за какое время управитесь. Отдельно посчитайте конюшню и забор. Не на глаз, а нормально, чтобы потом не оказалось, что половины леса не хватает.

Староста довольно расправил плечи. Плотники за его спиной переглянулись и тут же начали обсуждать, сколько материалов пойдёт на первый этаж.

— Сделаем, барин. Сегодня всё обмерим, к вечеру прикинем. Только это…

Ерофеич замялся и снова принялся вертеть в руках шапку.

— Что ещё?

— Вы не серчайте, Александр Алексеевич. Тут Марфа моя всё не унимается насчёт отца Спиридона.

Я вздохнул.

— Что теперь?

— Да всё то же, — староста понизил голос и покосился в сторону церквушки. — Матушки ведь при нём нет, а вроде как должна быть. Непременно должна — положено так! Марфа-то моя с меня с утра опять не слезает: узнай да узнай. Бабы уже промеж себя спорят, отчего так вышло, что у нас батюшка один аки сыч. Одни говорят, что матушка где-то есть и ждёт, покуда батюшка обустроится. Другие — что нету её вовсе. А ежели есть, Глашку уже наказать хотят, чтоб перед чужим мужем хвостом не крутила. А ежели нет, тогда как это выходит? Должна же быть!

Логика была железная. Если матушка существует — следует выпороть Глафиру. Если не существует — всё равно кто-то виноват, потому что существовать она обязана.

— А ты что им сказал?

— А чего я скажу? — искренне удивился Ерофеич. — Я ж не знаю! А она мне: вот и ступай к барину, нечего без дела ходить.

На словах «без дела» староста обиженно покосился на сгоревшую избу. Видимо, собственную праздность он оценивал иначе.

Я было улыбнулся, но тут меня словно обожгло. Спиридон! Точно! Я же ему письмо от Евстахия так и не передал!

— Хорошо, Ерофеич, — рассеянно кивнул я. — Не переживай, всё выясню.

— Вы уж постарайтесь, барин! А то меня Марфа до вечера со свету сживёт!

— Обязательно, Ерофеич, обязательно.

Распрощавшись со старостой, я вернулся в дом, нашёл письмо, сунул его за пазуху и направился к отцу Спиридону.

* * *

Внутри церквушки было светло и чисто. Впрочем, порядок здесь поддерживали и раньше, ещё до появления нового священника. Зато теперь стены сияли свежей побелкой, скромная старая утварь была начищена до блеска, а всё, что требовало мелкого ремонта, Спиридон, судя по всему, понемногу приводил в порядок.

Сам молодой священник обнаружился у дальней стены.

Рясу он снял и остался в одной рубахе с закатанными до локтей рукавами. На полу возле него лежали доски, стамеска, рубанок и куча свежей стружки. Сам батюшка сидел на корточках и что-то строгал, прилаживая новую планку к деревянному киоту.

Я хмыкнул и подошёл ближе.

Спиридон меня пока не замечал, а я неожиданно понял, что не знаю, как к нему обращаться. «Отец Спиридон» звучало правильно, но как-то слишком официально для человека, стоявшего передо мной в рубахе и со стружкой в волосах. К тому же мы были практически ровесниками. По крайней мере, с виду…

Можно было назвать его «батюшкой», но язык почему-то не поворачивался. Слишком уж мало в нём было от привычного деревенского попа. Широкие плечи, крепкие руки, уверенные движения… Если дать ему не рубанок, а штуцер, всё сразу встанет на свои места.

Пока я размышлял над церковным этикетом, Спиридон поднял голову. Увидел меня, отложил инструмент, поднялся и направился ко мне, отряхивая ладони от стружки.

— Здравствуй, Александр, — просто сказал он.

Я слегка приподнял бровь.

Ну ладно. Значит, так.

— Здравствуй, Спиридон.

Он протянул руку. Я пожал. Рукопожатие оказалось крепким и уверенным, без желания помериться силой, но и без мягкой церковной благостности.

— Смотрю, ты тут уже обжился, — сказал я, оглядывая часовню.

Спиридон пожал плечами.

— Кто-то пытался поддерживать порядок, но запустили церквушку, конечно… Надо же было кому-нибудь заняться.

Я посмотрел на доски, инструменты и стружки на его рубахе.

— Мог бы мужикам сказать. Вряд ли отказали бы — дело-то богоугодное.

— Да куда там, у них самих работы по горло, — отмахнулся священник. — Зачем я людей от дела отрывать буду? Сам могу сделать, не сломаюсь.

Он сказал это без показной скромности, как нечто само собой разумеющееся. Я снова оглядел часовню.

Что ж, не знаю, каков он как поп, а вот бездельником отец Спиридон точно не был.

— Как знаешь, — я пожал плечами. — Меня просили тебе передать тут. Вот. От отца Евстахия.

Я достал из-за пазухи сложенное и запечатанное письмо. Спиридон, увидев печать, сразу перестал улыбаться и принял конверт.

Сломав печать прямо при мне, он развернул лист и быстро прочитал. По мере чтения лицо священника становилось всё серьёзнее и мрачнее. Он нахмурился, перечитал последние строки, затем сложил бумагу и убрал в карман рубахи.

Мне стало любопытно, что там написано, но спрашивать я не стал. Всё-таки чужое письмо. Если церковники захотят втянуть меня в очередную неприятность, сами всё расскажут. Даже раньше, чем мне того захочется.

Спиридон некоторое время молчал, потом посмотрел мне прямо в глаза.

— Александр, я хотел бы кое-что прояснить.

— Слушаю.

— Я вижу, как ко мне относятся люди. И чувствую твою неприязнь.

Я едва не поперхнулся от такой прямоты.

— Так вот, я не враг тебе и не соглядатай, — продолжил Спиридон. — Отец Евстахий поручил мне этот приход, потому что… В общем, потому что мне это нужно. Ну и правда, селу без священника нельзя. Людей отпевать надо, детей крестить, службы проводить. После всего, что здесь произошло, тем более.

Он говорил спокойно и, кажется, искренне. Вот только на словах о причине назначения запнулся. Значит, причина имелась, и называть её он не хотел.

Очень успокаивает. Сразу возникло полное доверие, да.

— Так что ты не думай, пожалуйста, — сказал Спиридон. — Я в твои дела не лезу…

Я почти услышал продолжение: «А ты не лезь в мои».

Но он не договорил.

Спиридон вдруг осёкся и уставился куда-то мимо меня. Выражение его лица изменилось. Только что передо мной стоял уверенный молодой священник, пытавшийся наладить отношения с подозрительным помещиком, а теперь он неожиданно покраснел. Не слегка — основательно, почти как мальчишка. Что он там увидал? Неужели бабы исподнее сушиться вывесили?

— Александр, — спросил он, не отрывая взгляда, — а это кто?

Я обернулся.

По дорожке к барскому дому шла Настасья. На сгибе локтя висела корзинка, свободной рукой она придерживала подол платья. Из-под платка выбились несколько непослушных чёрных прядей, которыми играл лёгкий ветерок.

Я снова посмотрел на Спиридона.

Тот продолжал глядеть на травницу с таким выражением, что никаких пояснений уже не требовалось. Меня даже неожиданно уколола ревность.

Тяжело вздохнув, я мысленно закатил глаза.

Ну всё, распрягай, приехали.

Этого ещё не хватало.