На выходе из канцелярии я увидел отца Евстахия.

Церковник стоял возле наших лошадей и о чём-то негромко беседовал с Петри. Тот слушал внимательно, чуть склонив голову, а при моём появлении выпрямился и посмотрел в мою сторону. Евстахий обернулся следом и замолчал.

Я невольно нахмурился.

Не хватало ещё, чтобы святой отец начал выпытывать у Петри подробности моей жизни в Малом Днище. Не то чтобы я занимался там чем-то предосудительным… По крайней мере, на людях. Но церковники отличаются удивительной способностью найти грех даже там, где нормальному человеку и искать бы в голову не пришло. Ему что, соглядатая в лице Спиридона не хватило, что ли?

Впрочем, я тут же себя одёрнул. Отец Евстахий только что вытащил меня из такой ямы, откуда самостоятельно я выбирался бы долго, и не факт, что успешно. Кабы не его помощь, вернулся бы я домой с пустыми руками.

А теперь во внутреннем кармане лежала нужная бумага.

Я подошёл к ним, забрал у Петри повод Буяна и искренне произнёс:

— Спасибо вам, отче. Вы не представляете, насколько я вам благодарен.

— Благодарность оставь для Господа, сын мой, — ответил Евстахий, добродушно улыбнувшись. — А мне ты теперь должен услугу.

Моя рука замерла на луке седла.

Так и знал.

— И о какой же услуге идёт речь? — осторожно спросил я.

Улыбка церковника стала шире, а в маленьких глазах появился цепкий блеск, который мне решительно не понравился.

— Об этом ты узнаешь, когда я о ней попрошу.

Вот теперь всё окончательно встало на свои места. Бесплатно церковь, судя по всему, занималась лишь спасением душ. Да и то… А я, стало быть, снова подписался на работу, даже не поинтересовавшись условиями.

С другой стороны, выбирать мне действительно не приходилось. Цена услуги могла оказаться неприятной, но крестьян Козодоев забрал бы прямо сейчас. Услуга когда-нибудь потом — это всё-таки лучше, чем лишиться крестьян уже сегодня.

— Ну что же, отче, — вздохнул я. — Буду ждать.

— Вот и славно, сын мой. Ступай с Богом.

Евстахий перекрестил меня, кивнул Петри и направился прочь, смешно семеня короткими ногами. Я проводил его взглядом и повернулся к своему спутнику.

— О чём беседовали?

— Да ни о чём таком, Александр Алексеевич, — пожал плечами Петри. — Спросил святой отец, из каких я мест, давно ли при вас служу, да не страшно ли было с ордой биться…

Ну разумеется. Совершенно невинная беседа двух едва знакомых людей. Почти поверил.

— И что ты ему ответил?

— Как есть ответил. А чего тут скрывать?

Петри смотрел спокойно и никакого значения разговору явно не придавал. Я решил не продолжать. Всё равно отец Евстахий рано или поздно узнает обо мне всё, что можно выведать. Оставалось надеяться, что самое важное мои люди от него всё-таки утаят.

Хотя бы потому, что они этого не знают.

Я проверил подпругу, вскочил в седло, и мы поехали к городским воротам.

Некоторое время ехали молча. На улицах было людно: у лавок спорили покупатели, возле трактира разгружали бочки, откуда-то тянуло свежим хлебом и навозом. Обычный уездный город жил своей жизнью, совершенно не подозревая, какой великий бюрократический подвиг я только что совершил.

Ну, ладно, на самом деле, совершил его отец Евстахий. Я лишь заплатил сто восемьдесят рублей и не получил чернильницей в затылок. Что, впрочем, в некотором роде тоже достижение.

Я повернулся к Петри.

— Теперь, когда мы уладили этот вопрос… Что скажешь насчёт того, чтобы стать моим постоянным денщиком? Не только на выездах.

Петри взглянул на меня, слегка удивлённо приподняв брови.

— С удовольствием, Александр Алексеевич. Для меня честь служить такому достойному человеку, как вы.

Сказано было совершенно серьёзно, без лести и заискивания. Даже как-то неловко стало. Особенно если учесть, что последнее время этот «достойный человек» преимущественно ссорился, дрался, пил и носился между Малым Днищем и Порховом, исправляя последствия собственных упущений.

Но возражать я не стал. Если Петри хочет считать меня достойным человеком, кто я такой, чтобы ему в этом отказывать?

— Тогда, как приедем, перебирайся ко мне в дом, — велел я. — Денщик должен быть при барине. Там как раз комнаты освободились, а то ты ютишься вместе со всеми, будто на постоялом дворе, без отдельных комнат…

— Благодарствую, ваше благородие! — Петри расплылся в улыбке. — Переберусь. Мне много не надо, лишь бы койка была да сундук где поставить.

Он выглядел по-настоящему довольным. Я, положа руку на сердце, тоже.

Не то чтобы мне было невмоготу самому чистить оружие, ухаживать за Буяном и собираться в дорогу. К оружию я посторонних вообще допускал неохотно, а чистка стволов давно стала прекрасным фоном для размышлений. Руки заняты привычным делом, голова свободна — очень удобно.

Но оружия у меня становилось всё больше, поездки случались всё чаще, а в сутках по-прежнему оставалось лишь двадцать четыре часа. Денщик избавит меня от множества мелких забот. Приглядит за лошадью, соберёт вещи, проверит снаряжение, принесёт еду, проследит за одеждой… Глядишь, у меня даже появится время заняться собственным хозяйством, а не только его защитой от мертвецов, чиновников и соседей…

— Но сначала давайте убедимся, что опасность и правда миновала, — заметил Петри, выведя меня из приятных раздумий. — Воля ваша, барин, но не хочется сейчас радоваться да людей обнадёживать, а после опять разочаровываться.

Я похлопал себя по груди, где во внутреннем кармане лежала бумага Калинина.

— Не переживай, Петри. Теперь всё будет хорошо.

Я действительно в это верил.

Но, как показали дальнейшие события, этого «хорошо» ещё следовало дождаться.

* * *

К Малому Днищу мы подъехали в районе обеда.

Лес уже начал редеть, впереди показались крыши крайних домов и верхушки сторожевых вышек. Я привычно поискал взглядом дым над кузницей, затем посмотрел на ворота — и машинально придержал Буяна.

Перед частоколом собралась целая делегация.

У обочины стояли осёдланные кони, чуть в стороне — коляска с запряжённой парой. Возле ворот толпились вооружённые люди. Даже отсюда были видны ружья, мундиры урядников и охотничьи куртки егерей.

Я прищурился, пытаясь рассмотреть лица, и стиснул зубы.

Исправник.

Вот какого преступника он ловить, стало быть, отправился…

Щукин стоял прямо перед воротами, красный от крика, и размахивал руками. Рядом топтались несколько урядников. За ними обнаружился вчерашний козодоевский приказчик, а чуть дальше — человек десять егерей с ружьями. В коляске, развалившись на сиденье, восседал Михаил Васильевич Козодоев собственной персоной.

Успели-таки! А ведь ещё немного, и…

Мы перешли на шаг и приблизились. Нас пока никто не замечал — всё внимание было приковано к происходившему у ворот.

— Ты у меня на каторгу пойдёшь! — надрывался Щукин. — Открывай, говорю, ворота!

— Барин не велел, — спокойно донеслось сверху.

На вышке возле фальконета стоял Григорий. В одной руке он держал дымящуюся козью ножку, другую положил на борт орудийного станка. Рядом виднелись головы ещё двух стрелков. Из бойниц на гостей смотрели ружейные стволы.

Молодцы.

Я ведь именно так и приказал: никого не пускать, кто бы ни приехал. Правда, не ожидал, что первым проверить приказ на прочность явится сам уездный исправник.

— Да ты совсем с ума сошёл, что ли? — Щукин едва не подпрыгивал от бешенства. — Я сейчас сам пройду и ворота открою! А тебя, мерзавца, в острог отправлю!

Григорий пожал плечами.

— Попробуйте, ваше благородие. Да только я вас предупредил: в отсутствие барина никого пущать не велено.

С этими словами он словно бы невзначай поднёс горящую козью ножку поближе к запалу фальконета.

Щукин отшатнулся, а урядники за его спиной разом замерли и очень внимательно посмотрели на орудийный ствол.

— Да твой барин сам на каторгу поедет! — окончательно вышел из себя исправник. — Ишь чего задумал: беглых укрывает, да ещё приказывает по законной власти стрелять! Это что, бунт? Да я его…

— Это вряд ли, — негромко сказал я, подъехав ближе и соскакивая с коня.

Щукин осёкся и резко обернулся. Вслед за ним повернулись остальные. Козодоевский приказчик побледнел и невольно подался назад, к егерям. Видимо, наша недавняя беседа всё ещё была свежа в его памяти.

Я остановился подле исправника, приподнял шляпу и поздоровался:

— Доброго дня, господа. Не изволите ли объяснить, что здесь происходит?

— Ты… Ты… Да ты! — выдохнул Щукин.

Кажется, за время разговора с Григорием он истратил все приличные слова и теперь пытался наскрести хотя бы на одно предложение.

— Я, — подтвердил я. — Что случилось, Антон Владимирович?

Исправник шумно втянул воздух, поправил воротник мундира и постарался взять себя в руки. Получилось не сразу. Когда он заговорил снова, голос звучал официально и сухо, хотя лицо оставалось красным.

— Согласно свидетельским показаниям, Дубравин Александр Алексеевич укрывает у себя чужую собственность — беглых крестьян. Выморочное имущество, которое должно перейти новому владельцу в счёт долга. Долговая расписка присутствует, свидетельские показания тоже. Учитывая, что крестьяне не подчинились законному требованию, они объявлены беглыми. Укрывательство беглых — тяжкое нарушение, как и сопротивление представителям законной власти.

Щукин сделал паузу, смерил меня тяжёлым взглядом и продолжил уже тише:

— Вы, Александр Алексеевич, сейчас или образумьтесь, или, учитывая, что вы здесь уже набедокурили… В общем, я не советую вам упрямиться.

Я выслушал его, стараясь не смотреть на Козодоева. Стоило взглянуть на самодовольную рожу помещика — и сохранять спокойствие стало бы куда сложнее.

— А кто заявитель? — спросил я. — Уж не Козодоев ли Михаил Васильевич?

— Он самый. А свидетели — его приказчик, которого вы грозились подвергнуть нечеловеческим пыткам и убить страшною смертью, и люди, которые были вместе с ним.

Приказчик за спиной исправника постарался придать лицу оскорблённое выражение. Вышло плохо. На самом деле он выглядел как человек, заранее прикидывающий, успеет ли добежать до ближайшей лошади.

— Понятно, — кивнул я. — Тогда вынужден вам заявить, что упомянутый помещик Козодоев оклеветал меня из мстительных побуждений. А люди его пусть скажут спасибо, что я не выпорол их розгами и собаками не затравил. Виданное ли дело — вламываться с оружием в чужую деревню и хамить дворянину?

Из коляски донеслось возмущённое кряканье.

— Вы мне зубы не заговаривайте, Александр Алексеевич! — снова взвился Щукин. — У Михаила Васильевича имеется официальная долговая расписка помещика Березина, которому раньше принадлежали крестьяне. Так как помещик помер, не оставив наследников, помещик Козодоев…

— Имеет законное право стребовать в счёт уплаты долга оставшееся после Березина имущество, — закончил я за него. — Ну вот пусть катится в Валуйки и там это имущество реквизирует. Там ему самое место. А крестьяне принадлежат мне.

Козодоев тяжело заворочался в коляске, но я не дал ему заговорить.

— Они были признаны выморочным имуществом. В указанный срок по объявлению в записках никто не явился, а я ещё месяц назад оплатил за них налог в государственную казну, — спокойно продолжал я. — Так что действия помещика Козодоева — произвол и беззаконие, вызванные личной неприязнью и желанием мне отомстить.

Исправник прищурился.

Моя непрошибаемая уверенность явно сбила его с толку. Человек, пойманный на укрывательстве беглых, должен был вести себя совсем иначе — юлить, заискивать, пытаться договориться. Я же спокойно стоял напротив него, открыто обвинял заявителя в клевете и, кажется, выглядел совершенно довольным жизнью.

Ещё бы. В кармане у меня лежали сто восемьдесят рублей серебром, превращённые в казённую бумагу. Дороговато за один мятый лист, но сейчас я был готов признать: деньги потрачены не зря.

— Хотите сказать, что и бумага у вас соответствующая имеется? — осторожно спросил Щукин.

— Конечно, — кивнул я. — Я ваши правила уже выучил. Без бумажки ты букашка.

— А что же вы не продемонстрировали её приказчику его благородия, когда он к вам приезжал?

— Потому что вёл он себя так, что я с куда большим удовольствием продемонстрировал бы ему плеть, — буркнул я. — Кто такой этот холоп, чтобы я ему свои бумаги показывал?

Приказчик оскорблённо задохнулся, но снова промолчал. Вчерашняя угроза, судя по всему, приучила его к сдержанности. Полезное качество. Давно следовало обзавестись.

— А меня вы за холопа не считаете, часом? — ядовито поинтересовался исправник. — Мне-то бумагу продемонстрируете?

— Конечно! — я расплылся в улыбке. — О чём речь, Антон Владимирович? Вот, извольте ознакомиться.

Я расстегнул сюртук, достал сложенный вчетверо мятый лист и протянул ему. Щукин развернул бумагу и принялся внимательно читать, едва шевеля губами.

Козодоев не выдержал. Выбравшись из коляски, он едва ли не трусцой подбежал к исправнику и заглянул ему через плечо. По мере чтения его широкое мясистое лицо наливалось кровью, а маленькие глаза становились всё злее.

— Фальшивка! — рявкнул он. — Сфабриковал! Он же плут, повеса и ссыльный! Кому вы верите, Антон Владимирович? Мне или этому…

Михаил Васильевич потянулся за листом, будто пытаясь его выхватить, но Щукин ловко отвёл руку в сторону.

— Я верю официальной и, без сомнения, подлинной печати канцелярии, — процедил исправник, недобро глядя на него. — А ещё верю, что по вашему наущению оторвался ото всех дел и потратил полдня, добираясь в эту глушь. А теперь что выходит, Михаил Васильевич? Выходит, Дубравин прав, и вы его оклеветали?

Козодоев задохнулся от гнева. Его руки сжались в кулаки, грудь тяжело вздымалась. На мгновение мне даже показалось, что сейчас он бросится на исправника, но благоразумие всё-таки победило. Михаил Васильевич резко повернулся ко мне.

— Ты… Ты… Тебе это так с рук не сойдёт! Мы с тобой ещё встретимся! Наглый мальчишка!

Я встретил его взгляд с абсолютным спокойствием.

— Если вы продолжите в том же духе, Михаил Васильевич, то мы с вами встретимся при секундантах на расстоянии двадцати шагов. Того, что вы уже здесь наговорили, вполне достаточно для вызова на дуэль.

Вокруг стало тихо. Даже Щукин перестал шелестеть бумагой. Егеря Козодоева переглянулись. Моя слава, как дуэлянта, шагала впереди меня, и, кажется, никто не сомневался в том, что я способен хладнокровно пристрелить Козодоева. И правильно делали.

— Благодарите Господа, — продолжил я, — что я, во-первых, устал, во-вторых, у меня ещё много дел, а в-третьих… Мне не хочется делать сиротой вашу прекрасную дочь. Так что на вашем месте я бы следил за языком. За уже сказанное вы не извинитесь, это понятно. Но дальше спускать вам подобные выпады я не намерен.

Козодоев смотрел на меня так, будто пытался испепелить взглядом.

— А сейчас прошу покинуть мою землю, — закончил я. — Пока Григорий не спустил собак.

Михаил Васильевич несколько секунд продолжал сверлить меня взглядом, потом шумно фыркнул, развернулся и зашагал к коляске. Его люди без команды начали разбирать поводья и взбираться на коней. Приказчик, к слову, оказался возле своей лошади одним из первых.

Щукин сложил бумагу, вернул мне и мрачно произнёс:

— Впредь, Александр Алексеевич, потрудитесь решать подобные вопросы до того, как дело дойдёт до вооружённого противостояния с властями. Вам повезло, что мы с вами неплохо уже знакомы. А то…

— Непременно, Антон Владимирович, — пообещал я, пряча документ. — В следующий раз буду встречать незваных приказчиков хлебом-солью и сразу показывать им всё содержимое своих карманов.

Исправник посмотрел на меня исподлобья.

— Шутки у вас дурацкие.

— День нынче такой.

Козодоевская коляска развернулась и покатила прочь по дороге, егеря потянулись за ней. Вскоре процессия скрылась за поворотом, оставив после себя лишь пыльное облако да неприятные воспоминания.

Когда они исчезли из виду, я повернулся к Щукину.

— Антон Владимирович, раз уж вы здесь, не изволите ли отобедать перед обратной дорогой? Мой Ерофеич такую перцовую выгнал — просто восторг. А если ещё и на баньку останетесь… Дорога дальняя, пыльная. Куда вам сразу обратно?

Взгляд Щукина заметно подобрел. Он покосился вслед пылевому облаку, потом посмотрел на ворота.

— А тех прекрасных груздей в сметане на закусочку не найдётся, часом? — понизив голос так, чтобы не услышали урядники, поинтересовался он.

— Найдётся, как не найтись! — я расплылся в улыбке. — Думаю, если Марфу попросим, она нам ещё чего-нибудь не менее роскошного соорудит. Пойдёмте, пойдёмте, ваше благородие.

Я спешился, передал поводья подоспевшему Петри и кивнул на Буяна: мол, прибери. Он понял без слов, довольно улыбнулся и принял повод. Я же подхватил исправника под локоть и крикнул:

— Григорий! Отворяй ворота! Мы с господином исправником отобедать изволим!

— Слушаюсь, барин, — невозмутимо отозвался он сверху.

За воротами загремел засов. Щукин посмотрел на фальконет, на дымящуюся козью ножку в руке Григория и неодобрительно покачал головой.

— Вы бы людям своим всё-таки объяснили, Александр Алексеевич, что по исправнику из пушки стрелять нельзя.

— Так ведь не выстрелил же, — примирительно заметил я. — Значит, понимает.

Исправник что-то проворчал, но спорить не стал.

Ворота распахнулись. Я повёл Антона Владимировича внутрь, уже мысленно представляя перцовку, Марфины разносолы и горячую баню.

Кажется, перцовка сейчас и правда будет не лишней.

Особенно учитывая, что обмыть нам определённо было что.