— Александр? — снова позвал меня Спиридон.

Но глаз от Настасьи так и не отвёл. Он смотрел на неё, как Ерофеич на перцовую: с восхищением, надеждой и каким-то почти благоговейным ужасом перед тем, что вот оно, рядом, только руку протяни…

Я его, в общем-то, понимал. Посмотреть и правда было на что. Настасья у нас была девкой статной, красивой, а сегодня ещё и нарядилась не в привычную рабочую одёжу. Вот только Спиридону, кажется, по сану полагалось глазеть на женщин как-нибудь посдержаннее.

И вообще. С какой стати меня это волнует?

Кстати, о сане.

— Спиридон, — позвал я, делая вид, что не расслышал вопроса. — Ты мне лучше вот что скажи.

Священник, наконец, перевёл взгляд на меня. Правда, сначала проводил Настасью взглядом до самого крыльца, дождался, пока она скроется в доме, и только после этого повернул голову.

— А? Что?

— Мне самому, если честно, дела нет. Но народ волнуется, — начал я.

— О чём? — отче нахмурился, будто пытался понять, кто я вообще такой и что здесь делаю.

— Да о тебе. И о себе тоже. Говорят, мол, батюшка без матушки быть не должен. То ли грех это большой, то ли вообще так быть не должно… Я в ваших церковных порядках не разбираюсь, ты уж не обессудь. Но людям ответить что-то надо, успокоить, чтоб не волновались. Да и мне знать не помешает. Если тебе отдельный дом понадобится или ещё что… Матушка-то твоя когда приедет?

Спиридон отшатнулся, будто я ударил его в грудь.

Только что стоял красный, как маков цвет, а в следующее мгновение побелел так, что даже губы потеряли цвет. Надо же, какие перемены с человеческим лицом происходят. И быстро-то как…

Сейчас он снова смотрел сквозь меня. Не как в прошлый раз — именно сквозь, куда-то туда, где не было ни часовни, ни Малого Днища, ни Настасьи с корзинкой.

— Не приедет, — произнёс он чужим, глухим голосом. — В могиле моя матушка. Вдовец я.

Я сам едва не вздрогнул. Вот и поговорили.

— Прости, — выдавил я. — Не хотел… Прими мои соболезнования.

Спиридон сглотнул, тряхнул головой и словно бы вернулся. Лицо у него ожило, но прежней открытости уже не было. Будто дверь захлопнулась, и засов лёг на скобы.

— Ничего. Ты ведь и правда не знал.

— Если я могу чем-нибудь…

— Не можешь.

Ответил Спиридон резко, но тут же прикрыл глаза и добавил тише:

— Прости. Мне работать надо.

Он отвернулся, подошёл к киоту и взялся за рубанок. Не посмотрел, ровно ли легла планка, не проверил, с той ли стороны начал. Просто принялся строгать, коротко и зло, снимая с доски слишком толстую стружку.

Я постоял ещё немного, чувствуя себя последней скотиной. Хотелось сказать что-нибудь правильное, но ничего правильного в голову не приходило. А неправильного я и без того уже наговорил.

— Ладно, — наконец пробормотал я. — Не буду мешать.

Спиридон не ответил.

На улице я остановился, вдохнул полной грудью и посмотрел на небо.

Отлично сходил. Просто замечательно. Утро ещё толком не началось, а я уже успел походя наступить человеку на самое больное место. Помещик, хозяин, отец родной. Если так дальше пойдёт, люди начнут при моём появлении заранее разбегаться, чтобы ненароком не осчастливил.

И ведь спросил по делу. Не из праздного любопытства. Откуда же мне было знать?

От этого, правда, легче не становилось.

Домой идти не хотелось. Навстречу могла попасться Настасья, а думать сейчас ещё и о ней я не желал. Поэтому ноги сами понесли меня к кузне.

В обществе Кузьмы мне всегда было легко. Рыжий «собретатель» либо что-нибудь ковал, либо что-нибудь выдумывал, либо одновременно делал то и другое. На душевные терзания времени у него не оставалось, а заодно не оставалось их и у всех, кто находился рядом.

Из кузни доносились голоса, но молот не стучал. Я заглянул внутрь и увидел Кузьму с Фёдором — вторым кузнецом, из тех мужиков, что я купил в Порхове.

Оба сидели за верстаком, склонившись над листом бумаги. Точнее, Фёдор сидел, а Кузьма то вскакивал, то снова плюхался на лавку, размахивал руками, тыкал в рисунок перепачканным углём пальцем и говорил так быстро, что разобрать их было почти невозможно. Рыжие волосы торчали во все стороны, очки съехали на самый кончик носа, но поправить их он, похоже, не догадывался.

Фёдор слушал его, чесал затылок и хмурился. Мужик он был крепкий, широкоплечий, с тяжёлыми ладонями настоящего кузнеца. Когда только приехал, на Кузьму поглядывал свысока — всё-таки взрослый мастер, а перед ним рыжий мальчишка. Теперь, судя по всему, мальчишкой он его уже не считал.

— Да это ж сколько весу-то получится? — сказал Фёдор. — Как картечница весить будет. Ты её на плече не удержишь! Тут тонкая работа нужна, не кузнечная! Точнее, не только кузнечная…

Кузьма сник. Опустился на лавку, провёл ладонью по волосам, отчего те ещё сильнее вздыбились, и горестно уставился на рисунок.

— Да, — признал он. — В нашей кузне такое точно не отковать…

Я откашлялся.

Оба кузнеца подскочили, а Кузьма при этом торопливо накрыл чертёж ладонями, словно я застал его за изготовлением фальшивых ассигнаций.

— И что же вы тут такое придумали, чего в нашей кузне не отковать? — спросил я.

— Барин! — Кузьма вскочил, едва не опрокинув лавку. — А мы это… Да так. Пустое. Ерунда одна. Не сделать всё равно.

— Не ерунда, — возразил Фёдор. — Ты расскажи барину-то. Он, глядишь, в таких делах поумнее нашего будет.

Я с благодарностью кивнул ему. Приятно, когда тебя считают умным. Особенно если для этого ты ещё ничего не успел сказать.

— Ну-ка, ну-ка, дружок, — я подошёл к верстаку. — Убирай руки и рассказывай.

Кузьма посмотрел на Фёдора с явным укором, потом на меня и залился краской до самых ушей.

— Я тут фузею придумал, — пробормотал он. — Многострельную.

— Чего? — не понял я. — Какую?

— Многострельную.

— Это как?

— Ну… — Он осторожно убрал ладони с бумаги. — Фузея — хорошее оружие. Точное и лёгкое. Но много раз из него не выстрелишь. Ну, так, чтоб не перезаряжать. У нас есть поджига наша, ну та, что Игнат Дурой называет. Из неё можно несколько раз по очереди выстрелить, или один разом. Но она большая и тяжёлая. А почему? Потому что стволов много. Каждый ствол отдельно ковать надобно, потом вместе слаживать, обручами стягивать… Железа сколько уходит! А всё одно только раз с каждого пальнёшь — и заряжай заново.

— Пока всё понятно, — кивнул я.

Кузьма оживился, схватил уголёк и ткнул им в рисунок.

— А вот здесь ствол один. Вот он. Обычный почти, только сзади открытый. А за ним штука такая ставится… вроде колёса мельничного, только вытянутая. Во!

Нарисовано всё было коряво, зато с душой. Длинный ствол, деревянное ложе, и за стволом продолговатая железяка, похожая одновременно на бочонок, катушку и кусок колбасы. Вокруг шли стрелки, возле каждой стояли подписи, часть которых Кузьма зачем-то зачеркнул.

— В этой штуке дырки, — продолжал он. — Только не насквозь. В каждую — порох, пуля и пыж, а сзади пимпочка такая, как на вашей фузее, на неё капсюль надевается. Вот одна дырка против ствола встала, курок по капсюлю ударил — выстрел. Потом рукой провернул, следующую поставил — и опять можно палить!

Он схватил со стола клещи, приставил к ним деревянную кружку и принялся вращать её, показывая, как должен работать механизм.

— Раз — бабах! Повернул. Два — бабах! Повернул. Три…

— Кузьма, кружка сейчас развалится, — заметил Фёдор.

— Да и ляд с ней! Тут главное, чтоб барин понял!

— Барин понял, — заверил я. — Дальше.

— А дальше… — Кузьма поставил кружку и снова приуныл. — Да нет, не выйдет ничего.

— Нет-нет. Ты до конца рассказывай.

Он вздохнул.

— Если у нас делать, тяжеленная выйдет. Мы эту штуку целиком проковать сможем, наверное. Потом дырки высверлить… Только ровно не высверлим. А если дырка со стволом хоть малость не сойдётся, пулю перекосит или всё к бесу разорвёт. И огонь в щель прорываться будет. Тут подогнать надо так, чтоб зазор самый малый был. И ось ровная, и запор крепкий, а то после выстрела назад провернёт… Ещё курок надо поставить так, чтоб он по каждой пимпочке бил. Работы на месяц, железа прорва, а в конце всё равно дубина получится. Не фузея.

Фёдор согласно крякнул.

— Инструмент нужен другой, — продолжал Кузьма. — Станок, чтоб железо ровно точить и сверлить. А если бы показать умельцу, который ваш штуцер делал… Или двустволку. У того, небось, всё нужное есть. Эх, мне бы за хорошим станком хоть седмицу поработать. Я бы тогда…

Он мечтательно замолчал.

Я придвинул лист к себе.

Теперь, когда Кузьма объяснил, в корявых линиях действительно угадывалось оружие. Зарядных гнёзд в нарисованном барабане было то ли пять, то ли шесть. Сзади Кузьма изобразил выступы под капсюли, над ними — курок, сбоку — какую-то хитрую защёлку. Ни размеров, ни правильного разреза, зато сама мысль была ясна.

И мысль эта мне нравилась.

О чём-то подобном я слышал, ещё в Петербурге. Будто бы за морем делают диковинные многозарядные пистоли и винтовки — то ли ливольеры, то ли левольверы, чёрт их разберёт.

Один знакомый уверял, что такую штуку собственными глазами видел его приятель. Потом, правда, выяснилось, что не приятель, а приятель приятеля, да и видел не оружие, а рисунок в иностранном журнале…

Другой клялся, будто некий английский капитан мог выпустить из пистолета шесть пуль подряд. Самого капитана, разумеется, никто не встречал.

Обычные столичные разговоры. Чем дальше от стола находился тот, кто видел чудо, тем чудеснее оно становилось.

А сейчас передо мной лежал пусть и скверный, но вполне настоящий чертёж. И придумал его не заморский оружейник и не знакомый знакомого, а рыжий деревенский кузнец, которому ещё недавно не исполнилось восемнадцати.

— Сколько здесь зарядов? — спросил я.

— Шесть хотел, — Кузьма тут же придвинулся. — Но если стенки толстыми делать, тогда пять. А тонкими нельзя, разорвёт. Хотя, если железо доброе…

Пять выстрелов. Или шесть.

Это тебе не двустволка. С такой штукой человек мог уложить нескольких мертвяков, прежде чем те доберутся до него. На коне тоже удобно: не надо после каждого выстрела бросать пистолет и хвататься за следующий.

Да мало ли где пригодится оружие, которое не приходится заряжать после каждого нажатия на спуск…

Я чувствовал, как внутри начинает знакомо свербеть.

Вот только что с этим делать, пока было совершенно непонятно. В нашей кузне Кузьма оружие не изготовит — это точно. В Порхове толкового оружейника ещё искать надо, да и не найти, наверное… Везти рисунок в Петербург? Но кому? И с каким предложением?

Нет, первым делом следовало показать его Сабурову. Тот знал людей, бывал в столице и хотя бы мог подсказать, в какую дверь стучаться, чтобы на тебя как на дурака не смотрели. В принципе, я и сам имел несколько знакомцев, но Сабуров… Сабуров, что-то мне подсказывало, точно знал, что с этой штуковиной делать.

Эх, а вот самого Кузьму хорошо бы отправить учиться. Не навсегда, разумеется. Но хотя бы на несколько месяцев к настоящему мастеру — туда, где есть станки, инструменты и люди, умеющие ими пользоваться.

Вот только кто согласится учить крепостного мальчишку, который через три дня начнёт объяснять хозяину мастерской, что тот всё делает неправильно?

Ладно. С этим можно было разобраться позже. А сейчас…

— Кузьма, — сказал я, — этот чертёж надо переделать.

Он сразу сник.

— Я ж говорил, ерунда…

— Да помолчи ты. Возьми новый лист и нарисуй всё начисто. Красиво, понятно и как можно точнее. Отдельно саму фузею, отдельно эту твою штуковину с каморами. Покажи, как она крепится, как поворачивается, чем запирается. Размеров точных не знаешь — не ставь, потом разберёмся. Но человек, который увидит рисунок, должен сразу понять, что ты придумал.

Кузьма замер.

— Так вы… Барин, так оно не ерунда, выходит?

— Не ерунда. Сделаешь чертёж — принесёшь мне. Я подумаю, кому его показать.

— Я сделаю! — выпалил он. — Я сегодня же. До ночи! Нет, до вечера! Я сейчас Федьку попрошу, он за горном постоит, а я…

— Федька сам решит, где ему стоять, — проворчал Фёдор, но без злости, и тут же смягчился. — Делай уж. Без сопливых управлюсь.

Кузьма схватил лист, едва не порвал, бережно разгладил и тут же заметался по кузне в поисках чистой бумаги.

Я полез в карман. После недавних расходов серебро следовало беречь, но сейчас мне не было жалко ни капли. Вытащил рубль и положил на верстак.

Монета звякнула о дерево.

Кузьма остановился. Посмотрел на рубль, потом на меня. Глаза у него сделались больше самой монеты и, казалось, вот-вот выскочат из-под очков.

— Барин… Это чего?

— Серебряный рубль. Не узнаёшь?

— Да узнаю я! Это… Мне, что ли?

— Тебе, тебе. Бери, не жеманничай.

Он даже попятился.

— Так я ж ничего не сделал ещё…

— Придумал. Значит, сделал. Чертёж закончишь — получишь ещё.

Кузьма осторожно взял монету двумя пальцами, поднёс к глазам, повертел, зачем-то понюхал и прикусил. Потом посмотрел на меня.

Прикажи я ему прямо сейчас в одиночку отковать пушку, думаю, он бы только спросил, какого калибра.

— Я всё нарисую, барин, — произнёс он торжественно. — Вот как есть всё. И сбоку, и сверху, и внутри. Я там ещё пружину придумал, чтоб оно само на место… Я только не знал, как выковать. А нарисовать-то я нарисую!

— Вот и рисуй.

Предчувствие у меня было хорошее. Очень хорошее. Даже настроение приподнялось после неловкого момента с отцом Спиридоном.

Возможно, из затеи ничего не выйдет. Возможно, первый образец разорвёт, второй окажется неподъёмным, а третий будет стрелять через раз. Но это уже не имело значения. Что-то мне подсказывало, что эта штука ещё покажет себя. И это было только начало.

Для Кузьмы — точно. Да, пожалуй, и для меня тоже.

Торжественный момент прервал вопль, донёсшийся с улицы:

— А-а-а! Отдай, проклятая!

Мы втроём бросились к двери.

Возле кузни Прошка сражался с козой. Та самая бессменная скотина, пережившая, кажется, все бедствия Малого Днища, вцепилась зубами в полу его рубахи и отступать не собиралась.

Прошка тянул ткань на себя, коза упиралась всеми четырьмя копытами и мотала головой. Рубаха растянулась так, что ещё немного — и парень остался бы в одном исподнем.

— Да пусти ты! Кыш! Чтоб тебя волки сожрали!

Коза посмотрела на него жёлтым глазом и перехватила полу поудобнее.

Фёдор первым не выдержал и заржал. Следом прыснул Кузьма. Я крепился до тех пор, пока Прошка не поставил ногу козе в бок и не попытался оттолкнуть её сапогом. Коза отскочила, но рубаху не выпустила. Ткань затрещала. Прошка испугался за одежду, дёрнул изо всех сил — и именно в эту секунду коза разжала зубы.

Парень кубарем покатился по земле. Один раз перевернулся, второй, едва не врезался головой в поленницу и замер на спине, прижимая к груди спасённую рубаху.

Тут уж расхохотались все, кто был на улице.

Прошка вскочил. Лицо у него полыхало, а в глазах стояла такая обида, будто мы не просто смеялись, а заранее подговорили козу опозорить его перед всей деревней.

Потом он увидел меня и мгновенно забыл и про обиду, и про рубаху.

— Ой. Барин! Барин, а я вас искал!

— И как, нашёл? — улыбнулся я. — Или коза тебя нашла раньше?

Кузьма за моей спиной снова захрюкал.

— Да ну её! — Прошка сердито оглянулся на козу. Та уже жевала какую-то щепку и делала вид, что впервые видит этого человека. — Меня Ерофеич послал. Велел, чтоб вы быстрее к воротам шли. Там к вам приехали. Какой-то Круглов… Чернов… А! Краснов! Точно!

Веселье с меня мигом слетело.

Глянув на моё лицо, перестал хихикать и Кузьма. А я поправил сюртук, невольно проверил терцероль, и, распрощавшись с кузнецами, быстро зашагал к воротам.

Этому хлыщу с простреленным ухом что ещё здесь понадобилось?