Утром мы с Петри снова отправились в Порхов.

Дорога была знакома до отвращения. Вот здесь большак огибал заросший орешником овраг, дальше тянулся сырой ельник, а за ним начинался подъём, с которого можно было разглядеть колокольню. Ещё немного — и я смогу ездить в уездный город с закрытыми глазами. В последнее время я бывал там едва ли не чаще, чем в собственной спальне.

Впрочем, если Козодоев продолжит в том же духе, спальня у меня скоро может оказаться тоже в Порхове. Где-нибудь при канцелярии, поближе к нужным дверям и чиновничьим столам.

Петри ехал чуть позади и молчал. Собрался он быстро, вопросов не задавал, только прихватил ружьё и оседлал лошадей. Судя по лицу, всю дорогу он намеревался провести именно так — молча и хмуро.

Я его понимал. Сегодня должно было решиться, останутся ли валуйковские в Малом Днище или их, словно скотину, передадут новому хозяину. Перед казённой бумагой мои обещания весили немного.

На городских воротах меня узнали. Старший караула лишь мазнул взглядом по лицу, кивнул и махнул рукой, даже не спросив, кто такой и по какому делу прибыл.

Вот она, слава. Ещё немного — и порховские караульные начнут интересоваться, как моё здоровье и надолго ли я к ним на этот раз.

От ворот мы сразу направились к уездной канцелярии. У крыльца я спешился, бросил повод Петри и сказал:

— Жди здесь. Если дело пойдёт как надо, управлюсь быстро.

Петри явно в быстрое решение вопроса не верил совершенно, но спорить не стал.

— Понял, Александр Алексеевич. С богом!

Я кивнул и поднялся по ступенькам.

В канцелярии вовсю трудился бумажный люд. Скрипели перья, шелестели бумаги, кто-то негромко бранился из-за неправильно вписанного отчества. Ближайший писарь поднял голову, посмотрел на меня и снова уткнулся в журнал. Я прошёл к знакомой двери и постучал.

— Войдите! — почти сразу отозвался голос Калинина.

Сергей Авдотьевич оказался на месте. Сидел за столом среди аккуратных стопок бумаг и просматривал какой-то список, ведя пальцем по строкам. На краю стола стоял нетронутый стакан чая.

Калинин поднял голову и приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте, ваше благородие. А я как раз недавно о вас вспоминал. Что ж, думаю, не заходите? Или передумали…

Я остановился напротив стола и недобро на него посмотрел.

— Передумал что, Сергей Авдотьевич? Крестьян оформлять? Так, помнится мне, вы сами обещали известить, когда дело сдвинется.

— Так оно и сдвинулось, — с готовностью кивнул Калинин.

— Да. Только не в ту сторону, которая мне нужна, — я внимательно посмотрел на него.

Улыбка с его лица не исчезла, однако стала какой-то уж очень служебной.

— Ну, я вас предупреждал, Александр Алексеевич: ежели объявятся наследники, то делу ход дать не получится. А они возьми — и объявись.

Я несколько секунд молча смотрел на него, пытаясь понять, издевается он или действительно не видит никакого противоречия.

— Наследники? Насколько мне известно, наследников у Березина как не было, так и нет. Объявился Козодоев с долговой распиской.

— В имущественном отношении разница невелика, — Калинин положил список на стол. — Долги покойного взыскиваются с оставшегося имущества. Люди к нему относятся. Стало быть, Михаил Васильевич вправе заявить на них притязания.

— Да ладно? — я положил ладонь на спинку стула, но садиться не стал. — А не вы ли мне говорили, что мы оплатим в казну налог за выморочных крестьян задним числом, после чего всё будет хорошо?

— Говорил, — легко согласился он. — Только вы же не оплатили.

Я почувствовал, как во мне начинает закипать гнев. Пальцы стиснули деревянную спинку стула.

Спокойно.

Вчера я едва не пристрелил приказчика у собственных ворот. Сегодня ломать мебель в уездной канцелярии не следовало. Тем более казённую. Легче дело от этого явно не станет.

— Сергей Авдотьевич, — произнёс я, стараясь говорить ровно, — так вы же сами сказали, что оплачивать будем, когда дело сдвинется.

— Ну так оно и сдвинулось! — снова кивнул Калинин, с такой угодливой радостью, что мне захотелось съездить его по физиономии.

Я разжал пальцы и всё-таки сел. Медленно вдохнул, выдохнул. Представил, как беру Сергея Авдотьевича за воротник и бью лицом о его же аккуратный и наверняка дорогой стол.

Стало немного легче.

— Так. Ладно. Видно, мы друг друга не очень понимаем. Сергей Авдотьевич, я готов прямо сейчас оплатить налог за выморочных крестьян. Сколько денег нужно?

Калинин удивлённо вскинул брови.

— Да какие деньги, какой налог, Александр Алексеевич? Крестьяне-то больше не выморочные! На них заявитель нашёлся!

Я прищурился.

— Сергей Авдотьевич, любезнейший, — заговорил я дрожащим от гнева голосом. — Давайте сейчас просто сделаем так, как мы договаривались, и на этом делу конец. Вы, поверьте, в накладе не останетесь.

Я словно бы невзначай поправил полу сюртука. В кармане негромко, но вполне отчётливо звякнул кошель.

Калинин взвился так, будто я ему вместо кошеля пистолет продемонстрировал.

— Александр Алексеевич! Что же это вы сейчас, взятку мне предлагаете, что ли?

На лице его возникло такое праведное негодование, что впору было писать с него икону неподкупного чиновника.

— Так, милый мой, мы с вами того и гляди в острог угодим! — продолжил он, понизив голос. — Вы что же это? Так дела не делаются!

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Вот теперь мне действительно стало интересно.

— А как делаются?

Похоже, я забрёл в чиновничий лабиринт, где каждая дверь вела обратно, а выход существовал только для посвящённых.

Калинин развёл руками.

— Да никак не делаются. Закон суров, но он закон. Вам остаётся лишь передать крестьян, по ошибке попавших к вам как выморочные, новому владельцу. А больше… — он сокрушённо покачал головой. — Нет, больше тут ничего сделать нельзя.

Я закусил губу.

Перед глазами всплыла тетрадь Козодоева. Плотные страницы, ровные строчки, имена и суммы. И запись: «Калинин С. А. — сто двадцать рублей».

Ну, понятно.

Не знаю, был ли это долг, проигрыш или плата за услугу. Но Козодоев совершенно точно нашёл, за какую ниточку потянуть. А Калинин теперь изображал кристальную честность и напрочь не желал вспоминать наши договорённости.

Видимо, здесь я ничего не добьюсь.

Что ж. Ладно. Найдётся и на него управа.

Наверное.

— Ясно, — я поднялся. — А я-то думал, мы с вами друзья, Сергей Авдотьевич.

— Мы с вами всенепременно как минимум хорошие приятели, Александр Алексеевич, — дружелюбно подтвердил Калинин. — Но одно дело совместные обеды с охотами, и совсем другое — работа. Тут же дело государственной важности! Ошибиться можно, а вот врать… Врать никак нельзя, дорогой мой!

— Кристальной честности вы человек, Сергей Авдотьевич, — сказал я. — Я даже гордости преисполняюсь от того, что с вами знаком! Ну что же, не смею больше отнимать вашего времени. Но мы с вами ещё увидимся…

«И гораздо быстрее, чем вам кажется,» — добавил я мысленно.

Калинин улыбнулся и вежливо склонил голову. Я ответил таким же поклоном и вышел.

На улице Петри стоял возле лошадей и разговаривал с каким-то конюхом. Увидев меня, сразу замолчал. По моему лицу он, должно быть, всё понял, потому что нахмурился и ничего не спросил.

— Жди здесь, — распорядился я. — Сейчас ещё в одно место прогуляюсь…

Петри коротко кивнул. А что ему еще оставалось?

* * *

Исправника на месте не оказалось.

Слуга сообщил, что Антон Владимирович вместе с урядниками недавно отправился арестовывать какого-то преступника. Кого именно и куда поехали, он не знал. Вернутся, скорее всего, нескоро.

Я поблагодарил его, спустился с крыльца и остановился посреди улицы.

Прекрасно.

Калинин внезапно стал неподкупным и забыл о предыдущих договорённостях, исправник ловит преступников, а мои крестьяне ждут, когда в очередной раз пожалуют козодоевские прохвосты. И, возможно, не одни.

Просто прекрасно.

Можно было остаться и ждать Щукина до вечера, а потом надеяться, что он захочет ссориться с Козодоевым и спорить с собственной канцелярией. Надежда, мягко говоря, слабая.

А можно было обратиться за помощью туда, куда я не хотел более обращаться ни при каких обстоятельствах.

Но, видимо, придётся…

Некоторое время я стоял на солнцепёке, глядя в пыль под сапогами. Потом махнул рукой.

Семь бед — один ответ.

И я решительно зашагал в город.

* * *

В храме царили полумрак и приятная прохлада.

После жаркой улицы меня будто окатило холодной водой. Только теперь я понял, что сюртук прилип к спине, а под шляпой взмокли волосы. Майское солнышко сегодня жарило совсем не по-весеннему.

Знакомый служка увидел меня и удивлённо вскинул брови. Сегодня меня здесь явно не ждали.

Я молча достал мизерикордию и сунул ему под нос.

Он посмотрел сначала на клинок, потом на меня. Служка сопел и думал так долго, словно за два дня у церковников могли измениться все тайные знаки. Наконец попросил подождать и ушёл.

Минут через пять он вернулся, кивнул мне и повёл знакомым коридором. Те же низкие своды, запах воска и сырости, крепкие монахи с не особенно одухотворёнными лицами. У последней двери он постучал и пропустил меня внутрь.

Отец Евстахий сидел за столом и читал книгу. При моём появлении поднял глаза. На круглом лице было написано категорическое неодобрение.

— Доброго дня, отче! — учтиво поздоровался я.

Теперь сквозь неодобрение отчётливо проступило удивлениее. Ну да, особенной вежливостью в этих стенах я прежде не отличался. Но никогда ведь не поздно начать, верно?

— Доброго дня и тебе, сын мой, — отозвался он, закрывая книгу. — Что привело тебя в мою скромную обитель? И что ты вообще делаешь в Порхове? Кажется, не далее как позавчера я говорил, чем тебе сейчас следует заниматься и где находиться.

— Говорили, отче, — согласился я. — Более того, я твёрдо и искренне решил последовать вашему совету и уехал ещё вчера. Вот только приключилась у меня некая оказия…

— У тебя они приключаются с частотой, достойной лучшего применения, — заметил Евстахий. — Ну, садись. Рассказывай.

Я сел и рассказал.

Рассказал все с самого начала. О знакомстве с Козодоевым, его предложении совместного предприятия и попытке меня подставить, о том, как я вернул ему долг и мы разругались — в общем все, вплоть до сегодняшнего дня, моего визита к Калинину и запоздалого понимания, что в канцелярии мне ничего не светит.

Не утаил ничего. Разве что угрозы насадить людей Козодоева на колья пересказал несколько мягче. Как человек, частенько упоминающий костры, отец Евстахий мог оказаться неожиданно чувствительным к подобным вещам.

Церковник слушал внимательно, не перебивал, лишь время от времени постукивал толстым пальцем по книге. Когда я закончил, в келье стало тихо.

— Очень печальная и поучительная история о том, как длинный язык и дерзкий нрав приводят к неприятностям, — произнёс наконец Евстахий. — Но для чего ты решил рассказать её мне? Или тебе нужно исповедаться?

Я почувствовал, как внутри снова закипает раздражение.

— Нет. Исповедаться мне не нужно, отче. Мне нужна помощь. И, кажется, больше мне обратиться не к кому.

— Если церковь начнёт решать мирские дела, нам некогда будет заниматься собственными, — равнодушным тоном ответил Евстахий.

— Но ведь я ваши дела решал, хотя у меня и своих выше крыши было! — не сдержался я.

— За деньги, — тут же напомнил Евстахий. — То есть преследуя собственную выгоду и впав в грех алчности.

Вот же маленький толстый… Святой отец!

Я сцепил руки на колене и честно признался:

— Отче, сейчас я всерьёз выбираю между грехом отчаяния и грехом смертоубийства. Христом богом прошу — не доводите ни до того, ни до другого.

— Не упоминай имя Господа всуе, богохульник! — проворчал Евстахий. — Ты ж даже не крещёный!

Я открыл рот, чтобы возразить, но он поднял ладонь.

— Молчи.

Я послушался.

Евстахий задумался. Улыбка исчезла, между бровей пролегла морщина. Я сидел тихо, боясь лишним словом спугнуть единственный оставшийся шанс.

Наконец церковник резко поднялся.

— Ладно. Будь по-твоему. Пойдём, сын мой, проведаем заблудшего агнца Сергия.

Я не сразу поверил собственным ушам.

— Сейчас?

— Нет, после Страшного суда, — буркнул Евстахий, поправляя рясу. — Конечно, сейчас. Идём уже.

Смешно семеня, он прошел к двери, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

* * *

Дверь в кабинет Калинина отец Евстахий открыл без стука. Сергей Авдотьевич как раз наливал чай и, увидев церковника, едва не перевернул стакан. Евстахий прошел к столу и без приглашения уселся напротив. Я остался стоять у двери.

— Добрый день, сын мой.

— Добрый день, отец Евстахий, — Калинин поставил чайник на место. Сказать, что он был удивлён — значит, не сказать ничего. — Чем обязан визиту?

— Да дело у меня к тебе есть, сын мой. Дошли до меня слухи, что несправедливость творится. Вот явился я, чтобы её исправить.

Калинин бросил на меня быстрый злой взгляд и снова повернулся к Евстахию.

— Если вы о деле с выморочными крестьянами между помещиками Дубравиным и Козодоевым, то никакой несправедливости здесь не происходит. Ровно наоборот — происходит её исправление. Покойный помещик Березин был должен определённую сумму помещику Козодоеву, помер, не оставив наследников, а долг отдавать некому. Значит, оставшееся имущество должно перейти в счёт уплаты долга. Всё по закону.

— А я говорю — есть несправедливость, — спокойно ответил Евстахий.

Он смотрел на Калинина не мигая. Тот выдержал взгляд, но выглядел как-то очень уж нервно. Между этими двумя явно что-то было. Что-то такое, о чём Сергей Авдотьевич предпочёл бы не вспоминать.

— Раб Божий Александр сирот приветил в годину лихую, — продолжил Евстахий тем размеренным голосом, которым, должно быть, читал проповеди. — Дал им хлеб и кров. Богоугодное дело сделал. Люди живут, работают, Господа славят. А ты сейчас хочешь снова в нужду их загнать, в угоду ростовщику.

— Михаил Васильевич не ростовщик, а законный кредитор покойного Березина, — сухо поправил Калинин.

— Ростовщичество, сын мой, тоже грех, как его ни назови. Как и азарт, который толкает человека в ростовщические объятия.

Услышав слово «азарт» Калинин едва заметно вздрогнул.

Евстахий словно бы не заметил этого, продолжая говорить тем же размеренным тоном.

— Карты, падшие женщины, вино… Всё это ведёт нас к геенне огненной. И избавить себя от мук адских можно лишь покаянием да делами богоугодными.

Каждое слово ложилось аккуратно и точно. Азарт. Карты. Падшие женщины. Калинин краснел всё сильнее, а я с интересом наблюдал, как неподкупного чиновника медленно поджаривают на воображаемом костре.

Пока воображаемом — с отцом Евстахием в таких делах нельзя было быть уверенным окончательно.

— А что такое богоугодное дело, мы с тобой уже выяснили, — продолжил церковник. — Так что подумай, сын мой. Не иди на поводу у лукавого да козлоногого. Этот путь тебя в райские кущи не приведёт. Ты понял меня?

Калинин сидел, стиснув зубы и глядя в стол.

— Понял.

— Вот и хорошо. За сим я тебя покину. А ты сделай так, как угодно Богу.

Евстахий поднялся. Калинин тоже было дёрнулся со стула, но церковник уже повернулся к двери. Проходя мимо меня, он коротко кивнул и вышел в коридор.

Я остался.

Несколько секунд Калинин сидел совершенно неподвижно. Затем зло схватил счёты, бухнул их на середину стола и принялся с остервенением щёлкать костяшками.

Я терпеливо ждал.

— Налог на крестьян, уплаченный в казну двадцатого числа апреля месяца, составлял сто восемьдесят рублей серебром, — процедил он наконец.

Я хмыкнул, достал кошель и начал отсчитывать монеты. Не спеша, демонстративно. Выкладывал на стол ровными столбиками, один за другим. Калинин следил за моими руками с таким выражением, будто это не деньги были, а ядовитые змеи.

Когда нужная сумма была отсчитана, я убрал кошель, сложил руки на груди и отступил на шаг.

Сергей Авдотьевич смёл деньги в ящик, вытащил лист и принялся писать. Поставил дату едва ли не месячной давности, и с такой силой шлёпнул печать, что стол вздрогнул. Затем он взял готовую бумагу, скомкал её и бросил на пол.

Я вскинул брови. Это чего он ещё задумал?

Калинин несколько раз наступил на комок каблуком, поднял, расправил и бросил передо мной. Лист был мятый, пыльный и выглядел так, будто действительно провалялся где-нибудь под шкафом не меньше месяца.

— Бумага вот только где-то затерялась, — всё так же сквозь зубы сообщил Калинин. — Насилу нашли.

— Ну, хорошо, что хоть нашли, — в тон ему ответил я, — я взял документ. — То хорошо, что хорошо кончается.

Бумагу я прочитал внимательно. Дата, сумма, количество людей — всё было на месте. Налог приняли ещё двадцатого апреля, задолго до заявления Козодоева. Значит, валуйковские крестьяне уже были закреплены за мной. И его приказчики со своими писульками могут идти лесом.

А мне большего и не надо.

Я аккуратно разгладил лист и убрал во внутренний карман.

— Премного благодарен, Сергей Авдотьевич. Очень рад, что такая важная бумага всё-таки нашлась. Спасибо за содействие в… поисках.

Калинин молчал.

— Вы, как будете мимо Малого Днища проезжать, не проезжайте, — продолжил я самым дружелюбным тоном. — Заворачивайте в гости. Посидим, пообедаем, угостимся, так сказать…

— Всенепременнейше, — процедил он и уткнулся в лежавшие перед ним бумаги, всем видом показывая, что разговор окончен.

— Счастливо оставаться, Сергей Авдотьевич.

Ответа я не дождался. Вежливо поклонившись, я вышел в коридор и мягко прикрыл дверь.

И в ту же секунду дверь содрогнулась от удара, а следом послышался звон разбитого стекла.

Я хмыкнул. Похоже, господин секретарь запустил в дверь чернильницей. Устал, наверное. Переработал. Переутомление — оно очень плохо на нервах сказывается. Вот же бедолага…

Я широко улыбнулся и направился к выходу, едва не насвистывая.

Пора было возвращаться домой.

И на этот раз — с победой.