В доме было непривычно тихо.

Я захлопнул за собой дверь, сорвал с головы шляпу и вместе с дорожным плащом бросил её на ближайший сундук. Снимать снаряжение не стал — прошёл в кабинет прямо при оружии, отодвинул кресло и тяжело опустился за стол. Саблю привычно положил поперёк столешницы, так, чтобы рукоять оказалась под правой рукой.

Не то чтобы я всерьёз ожидал увидеть козодоевских прихвостней или голодных мертвяков у себя в шкафу, просто так было спокойнее.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза. Сердце всё ещё колотилось, словно я только что не приказчика за ворота выставил, а от мертвецов по лесу бегал. Пальцы едва заметно подрагивали.

Я полез за пазуху, достал фляжку с купленным в Порхове коньяком, отвернул крышку и сделал щедрый глоток. Коньяк обжёг язык и горло, тёплой тяжестью провалившись в желудок. Стало немного лучше.

Совсем немного.

Перед глазами снова встало багровое лицо приказчика. Дёргающаяся челюсть, испуганные глаза — и моя рука на пистолете. Ещё чуть-чуть, одно неосторожное слово, одно неверное движение, и я действительно прострелил бы ему голову. Не пригрозил, не ударил для острастки — убил бы прямо у ворот, на глазах у всей деревни.

Да, хам вёл себя как последняя скотина. Вломился с вооружёнными людьми в чужое имение, попробовал увезти моих крестьян, ещё и разговаривал со мной так, будто я мелкий служка, которого достаточно припугнуть бумагой. За такое и розог мало.

Вот только о розгах в тот момент я даже не думал.

Голова на колу, остальные рядом, «Семью вырежу до последнего колена»… Последнее особенно хорошо вышло, да. Достойно образованного дворянина, воспитанника Второго кадетского корпуса. Отец бы мной наверняка гордился.

Я снова приложился к фляжке, но на этот раз лишь смочил губы и заставил себя убрать её на стол.

Раньше за мной подобного не водилось. Вспыльчивым я был всегда, это правда, и граф Завадский, земля ему пухом, мог бы это подтвердить. Но даже тогда я стрелял по правилам: ответил на вызов, привёл секундантов, дождался команды… Да и стреляться насмерть было инициативой графа. Дело чести, закончившееся неудачно… В основном для графа. Я ещё очень легко отделался, спасибо друзьям покойного отца.

Сегодня же никаких правил мне не требовалось. Хотелось только одного — чтобы приказчик дал повод его убить.

Я сжал фляжку в ладони и почувствовал, как металл прогнулся под пальцами. Тут же ослабил хватку и посмотрел на руку.

Дар?

Камень покоился под рубахой, холодный и тихий. Никакого зова, никакого давления, никаких чужих огоньков на краю сознания… Но разве обязательно Дару отзываться привычным образом? Я столько раз касался мертвецов, ломал их волю, тянул в себя остатки того, что некогда было жизнью…

«Чем дальше по тёмной тропе ты зайдёшь, тем сложнее будет с неё свернуть».

Слова матери я помнил хорошо. Даже очень. Но тогда мне казалось, что тёмная тропа начинается там, где я подниму мертвеца, заставлю его убивать живых или потянусь к чужой смерти ради собственной силы… Но что, если она начиналась раньше — в тот момент, когда я перестал видеть в Даре проклятие и начал считать его удобным оружием?

Оружие, как известно, само по себе никого не убивает. Убивает тот, кто держит его в руке.

Утешение так себе.

В дверь постучали.

Я вздрогнул, едва не опрокинув фляжку, выругался себе под нос и быстро спрятал её во внутренний карман. Провёл ладонью по лицу и выпрямился в кресле.

— Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет один за другим вошли Ерофеич, Петри и Григорий. Староста выглядел так, будто по дороге успел придумать с десяток вариантов нашего неминуемого разорения и теперь затруднялся выбрать самый страшный. Петри держался спокойно, но лицо его застыло, а губы сжались в тонкую линию. Григорий, как обычно, пригнулся под притолокой и молча остановился у стены.

Я кивнул на стулья.

— Садитесь.

Они только начали устраиваться, когда дверь снова приоткрылась и в щель просунулась голова Глафиры.

— Барин, — негромко спросила она, — может, чаю подать? С дороги-то…

— Позже, Глаша. Я позову.

— Слушаюсь.

Голова исчезла, дверь мягко закрылась. И правда, в доме стало непривычно тихо. Раньше из нижних комнат доносились детский визг, женские голоса и топот ребятни. Сейчас же было слышно, как где-то в глубине дома потрескивают дрова в печи.

Впрочем, о причинах этой тишины я подумаю потом.

Ерофеич уселся на самый краешек стула, положил шапку на колени и привычно принялся её мять.

— Это что ж такое творится-то, барин? — не выдержал он. — Это ж как так вообще… Бумага-то евоная настоящая была? Али с поддельной пожаловали, нехристи? На пушку взять хотели?

— Настоящая, — мрачно кивнул я.

Староста страдальчески втянул воздух.

— А-а-а… А та, которую вы из Порхова привозили? С печатями которая?

— И та настоящая, — я снова кивнул.

— И как же оно тогда так получилось? — растерялся староста.

Я посмотрел на него. Ерофеич ждал ответа с таким искренним недоумением, что мне даже стало его жалко.

— Ну вот как-то так и получилось.

В кабинете снова повисла тишина.

Ерофеич перестал терзать шапку. Григорий сидел неподвижно, положив широкие ладони на колени, и ждал, пока к нему обратятся. Петри долго смотрел на ножны моей сабли, лежавшей поперёк стола, и, наконец, решился первым нарушить тишину.

— Александр Алексеевич… Ваше благородие, — негромко заговорил он. — Это что же получается? Нам с места сниматься надо?

Он поднял взгляд и посмотрел мне прямо в глаза.

— Нехорошо ведь выходит. Работали, строили. С ордой бились. Людей хоронили… А оно вон как. Нет, дело, конечно, ваше, хозяйское, но…

— Никому никуда сниматься не придётся, — отрезал я. — Или вы не слышали, что я у ворот тому хлыщу сказал?

Петри чуть качнул головой.

— Слышали, ваше благородие. Все слышали. Только ежели нас беглыми признают…

— Никто никого никем не признает!

Я подался вперёд, опершись ладонями о стол.

— Слушайте сюда. Я вас затем и позвал. Завтра мы с Петри едем обратно в Порхов. Будем решать этот вопрос там, где все эти бумажки сочиняют и подписывают. А вы в это время остаётесь здесь.

Я повернулся к Григорию.

— И тут я надеюсь на тебя. Караулы усилить. За ворота — никому ни шагу без крайней необходимости. Если кто приедет, кто бы то ни был, в деревню не пускать. Барин приказал — нельзя.

Григорий коротко кивнул.

— А если приказа не поймут, можно пальнуть над головой для острастки, — добавил я. — Если всё равно полезут…

Я задумался. Козодоевский приказчик наверняка уже скакал к хозяину и понемногу вспоминал, что он не перепуганный кролик, а доверенное лицо богатого помещика. К утру рассказ о случившемся наверняка обрастёт подробностями. И тогда они придут к нам уже не с бумагой.

Пускать следующую компанию внутрь определённо не стоило.

— Если всё равно полезут, стреляйте уже не поверх, — продолжил я. — Только сначала не насмерть. Ногу кому прострелите — в следующий раз понимать быстрее станут. А всю ответственность я беру на себя. Ясно?

Ерофеич с Григорием переглянулись. На лице старосты очень отчётливо читался страх. Григорий же лишь чуть нахмурился, словно я велел ему не людей стрелять, а проверить силки у дальней опушки.

— Ясно, барин, — спокойно ответил он. — Не извольте беспокоиться. Всё исполним.

Вот за что я ценил Григория — он никогда не тратил времени на причитания. Для этого у меня имелся Ерофеич, успешно причитавший за половину села.

— Я постараюсь завтра же вернуться, — сказал я. — Вернусь — и всё будет как раньше. Но пока меня нет, считайте, что вы в осаждённой крепости. Понятно?

Оба кивнули.

— Хорошо. А ты, Петри, сам не переживай и остальным передай: барин в обиду никого не даст. Никто ни к какому Козодоеву не поедет. Слово дворянина.

Петри медленно выдохнул. Было видно, что напряжение его немного отпустило — плечи опустились, пальцы разжались, а морщины на лбу разгладились.

— Благодарствую, Александр Алексеевич, — тихо сказал он. — Так и передам.

— Вот и славно. На этом пока всё. Петри, Григорий, можете идти. А ты, Ерофеич, останься.

Охотники поднялись. Григорий коротко поклонился, Петри задержался на мгновение, будто хотел ещё что-то сказать, но передумал и вышел вслед за Григорием. Дверь за ними закрылась.

Я откинулся в кресле и впервые за весь разговор позволил себе немного расслабиться.

— Ну давай, рассказывай, — сказал я. — Как тут дела без меня? Чего успели?

Ерофеич разом преобразился. Перестал мять шапку, расправил плечи. Попал в родную стихию: хозяйство, люди и возможность обстоятельно доложить барину об успехах, которыми он, безусловно, гордился.

Я надеялся, что гордиться там и правда было чем. Должны же быть и хорошие новости?

— Значится так, вашбродь. Чёртово яблоко, будь оно неладно, посадили.

— Картофель, — машинально поправил я.

— Его самого. Правда, чуть не подрались, покуда сажали. Я говорю: барин велели по две-три штуки в лунку кидать. Валуйковские упёрлись — у них, мол, всегда по одной сажали. А михайловские и вовсе кричат, что клубень резать на части надобно… Слово за слово, один другого дураком назвал, другой его — безруким, а там уж и за вилы хвататься начали…

Я представил, как три партии земледельцев собираются пролить кровь за право правильно закопать иноземный клубень, и неопределённо хмыкнул.

— И как решили вопрос?

— Да Настасья мимо проходила, — сообщил Ерофеич, пожав плечами, у неё и решили спросить — травница всё ж, должна знать, как этот чёртов… Картофель, значицца, сажать. Послушала она, чего орут, и говорит, мол, поделите огород на три части. Каждый пусть по-своему сажает, а когда вырастет — посмотрим, у кого урожай лучше. Ну, так и сделали. Ждут теперь, значицца, урожая. Спорят, у кого лучше получится.

Я невольно рассмеялся. Напряжение, сидевшее где-то под рёбрами с момента появления козодоевских людей, наконец, начало меня отпускать. А при упоминании Настасьи на душе и вовсе стало легче.

Умная девушка травница всё-таки. Поумнее многих мужиков будет.

— Вот, — довольно продолжил Ерофеич. — Поле одно, которое сразу за забором, под присмотром вспахали и засеяли. Не бог весть какой урожай в этом году будет, но зимой с голоду не помрём. Мельницу, опять же, запустили. Перемалываем всё, что оставалось. Четыре хаты новые поставили, три старые восстановили. Баб с детишками из дома вашего расселили, народ понемногу по своим углам устраивается…

Вот, значит, куда подевался привычный гул.

Я прислушался. Дом молчал. Ни ставшего привычным топота по коридору, ни детского плача, ни сердитого женского окрика снизу. Только ветер едва слышно поскрипывал ставней.

И почему-то мне стало немного грустно.

Глупость, конечно. Не пристало превращать барский дом в постоялый двор. Людям нужно собственное жильё, а мне — возможность пройти по коридору, не наступив на спящего ребёнка…

Вот только тишина оказалась слишком уж непривычной.

— Глашка вон только заупрямилась, — продолжал Ерофеич. — Сказала, она теперь служанка ваша и должна подле барина быть — вдруг вам чего понадобится. Бабы было судачить начали, чего именно молодому барину понадобиться может, да быстро языки поприкусывали.

— Прониклись моими авторитетом и добродетелью, полагаю? — с улыбкой спросил я.

— Не-е. Увидели, как Глашка вокруг отца Спиридона вьётся, да и понятно всё стало.

Я вскинул брови.

— Даже так?

— Ну… да, — Ерофеич почесал бороду. — Только тут вопрос один образовался. Вы только, барин, не серчайте. Марфа недовольная ходит. Говорит, все девки перед батюшкой хвосты распускают, а он же с матушкой должен быть. А матушки при нём нет. Хотя должна! Вот Марфа и хочет знать, как так вышло. Вдруг ему и службу служить нельзя, а мы тут всей деревней во грехе живём?

Я лишь покачал головой.

О тонкостях церковного устройства я имел самое отдалённое представление — увы, Закон Божий я изучал весьма поверхностно и совершенно не интересовался религиозными вопросами, несмотря на старания тётки и учителей.

Должна ли при сельском священнике непременно состоять матушка, можно ли её где-нибудь оставить по дороге, и выдаётся ли она вместе с приходом, я не имел ни малейшего понятия. И, положа руку на сердце, мне было плевать на это с высокой колокольни.

А вот людям в деревне — нет. И это было хорошо. Ещё недавно их занимало одно: как дожить до утра и не оказаться сожранными. А теперь они спорили о картофеле, судачили о девицах и беспокоились о семейной жизни молодого батюшки.

Значит, жизнь понемногу становилась жизнью, а не непрерывным выживанием.

— Постараюсь узнать, Ерофеич, — пообещал я. — Разберусь, чего там положено, и успокою твою супругу драгоценную.

Староста с облегчением кивнул, будто я только что обязался лично добыть Спиридону матушку к ближайшему воскресенью.

— Ну, видимо, всё у нас хорошо, — продолжил я. — А плохого чего случилось?

— Да плохого, барин, пожалуй, и не было, пока эти прохвосты не явились. Мертвяков пару раз видели за околицей. Одного Гришка прямо с вышки пристрелил, второй сам убёг.

— Ещё помер дед Максим, — добавил Ерофеич и тут же махнул рукой. — Да, честно сказать, и чёрт бы с ним. Мерзкий был мужик, вредный до ужасти, никто его не любил. И болел давно. Настасья изо всех сил его выходить старалась, да не вышло. Старый уже. Спиридон его как полагается упокоил, отпел, похоронили. Так что тут всё чин чином.

— Понятно.

Жалости к неведомому мне деду Максиму я не испытывал, но обычные смерть, отпевание и похороны прозвучали почти утешительно. Никого не сожрали. Никто не поднялся. Обычная жизнь, обычная смерть. Как мало, оказывается, нужно для внутреннего успокоения.

— А этот, с гуслями, — вспомнил я. — Всклокоченный такой, который к нам прибился. Он где? Видел его кто-нибудь?

— Блаженного-то? — Ерофеич поморщился. — Да кто ж знает, где он шляется. Ходит, дурачок, небось, по лесу, да ищет кого дурнее себя. А вам он зачем?

— Да к слову пришёлся. Странно просто: человек есть, а кто он такой, никто не знает.

Ерофеич снова принялся крутить в руках шапку. Совсем слегка занервничал, но я заметил. Говорить о блаженном ему явно не хотелось.

— Ну, барин, вы сами знаете, чего у нас тут в последнее время творится, — пробормотал он. — Я вот уж и удивляться перестал.

— Ясно.

В целом, мне сейчас было не до пересчёта дурачков. Благо в Малом Днище их хватало, как дров за баней. Будто силой сверхъестественной их сюда тянет…

— Ну что ж, Ерофеич, без меня вы времени не теряли. Молодцы, хвалю. Людей успокой: вопрос я завтра решу. Так или иначе. А сейчас ступай. Буду приводить себя в порядок, да и укладываться скоро пора. Завтра день тяжёлый.

Ерофеич поднялся, но к двери не пошёл. Вместо этого хитро на меня посмотрел и лукаво прищурился.

— Эт самое, барин… Вы ж с дороги есть хотите, небось? Проголодались, поди?

Я прислушался к себе. Желудок пока молчал — видимо, события последнего часа отбили аппетит напрочь, но я себя знал — стоит только улечься, как голод тут же даст о себе знать и сон прогонит. Так что…

— Возможно, — уклончиво ответил я, пытаясь понять, к чему клонит староста.

— Марфа такие щи наварила — ух! Закачаешься! Наваристые, с мясцом, грибочков положила. Такие щи да под самогоночку… Я тут, кстати, запасы пополнил…

Староста заговорщицки понизил голос и наклонился ко мне через стол.

— Перцовая, барин. Ещё по отцову рецепту! Ежели в дороге подмёрзли — первое дело, чтобы не застудиться!

Я не выдержал и рассмеялся.

— Эх, Ерофеич, ты и мертвяка, небось, уговоришь! Давай, тащи сюда и щи, и перцовку свою. День и правда суетный вышел, можно на сон грядущий и употребить. Только понемногу!

— О! — Ерофеич моментально просиял. — Вот это дело, барин! Не пьянства ради же — здоровья для! Я мигом обернусь!

Он нахлобучил было шапку, но вспомнил, что находился в барском доме, снова сорвал её с головы и выскочил за дверь.

Я проводил его взглядом, тяжело вздохнул и, наконец, начал разоблачаться. Снял перевязь, отстегнул кобуры, аккуратно сложил оружие на столе. Саблю убирать не стал. Пусть лежит.

Сегодня и правда выдался непростой день. А завтрашний обещал быть ещё хуже.

Снова Порхов. Скоро я буду знать эту дорогу лучше, чем коридоры собственного дома. Нужно найти Калинина, добраться до исправника и понять, откуда взялась вторая бумага. Козодоев, если уж вцепился, сам не отстанет. Потому свою ошибку надо исправлять.

Знать бы ещё, как.

Ну ничего, как-нибудь разберусь. Деньги есть, связи кое-какие тоже появились, слава богу. Значит, не всё так безнадёжно. Даст бог, решится дело в мою пользу.

А если не решится…

Нет. Об этом даже думать не хотелось.

Куда приятнее было думать о Марфиных щах и расхваленной перцовке. При воспоминании о мясе и грибах желудок наконец громко, требовательно заурчал, окончательно оправившись от потрясения.

Я усмехнулся и пошёл умываться.

Ладно. Поживём — увидим. А пока — ужин.