Проснулся я поздно.

Солнце уже поднялось над лесом и било в окно так ярко, что сперва я решил, будто проспал едва ли не до полудня. Часы, к счастью, показывали время не столь позорное, однако к завтраку я всё равно опоздал.

После вчерашних приключений тело требовало отдыха и совершенно не желало ехать ни в какой Порхов. Спина после встречи со стеной ныла, рёбра тоже напоминали о себе. Голова оставалась тяжёлой, словно я накануне пил до полуночи, хотя ничего крепче кофе вечером не употреблял.

Одевшись, я привычно сунул терцероль в жилетный карман и спустился вниз.

В гостиной обнаружился Сабуров.

Дмитрий Александрович сидел в кресле возле окна, мрачный и помятый. Перед ним на низком столике стояла чашка кофе, к которой он периодически прикладывался. Возле его ног возились Туман и Эльба.

Щенки успели освоиться в барском доме окончательно. Туман вцепился зубами в Сабуровский сапог и тянул на себя, рыча так грозно, словно собирался оторвать ватажнику ногу. Эльба тем временем пыталась вскарабкаться Дмитрию Александровичу на колено. Сабуров лениво отталкивал её ладонью, но та возвращалась с упрямством, достойным лучшего применения.

Я невольно засмотрелся на собак.

Складывалось впечатление, будто за прошедшие дни щенки изрядно подросли. Не сильно, конечно, но лапы будто сделались длиннее, грудь шире, а сами они уже не казались бесформенными меховыми комками. Если они продолжат расти такими темпами, через год в доме придётся расширять двери. А ещё через два — укреплять полы.

Туман заметил меня, выпустил сапог Сабурова и бросился навстречу. Эльба отстала на мгновение, но быстро сообразила, что происходит, и тоже рванула ко мне.

— Доброе утро, — сказал Сабуров.

— Утро добрым не бывает, — буркнул в ответ я.

Туман с разбегу врезался мне в ноги и обхватил лапами сапог, Эльба принялась прыгать рядом, требуя внимания. Пришлось потрепать обоих по загривкам.

Я освободил ногу, подошёл к столу и налил себе кофе из кофейника. Напиток успел немного остыть, зато был крепким. После первой чашки голова начала понемногу проясняться.

— Варвара Михайловна не спускалась?

— Нет. Глаша сказала, спит.

— Неудивительно…

После пережитого Варя могла проспать до вечера, и я бы не стал её будить. Поездка в Порхов была необходима, но несколькими часами раньше или позже — невелика разница. Щукин всё равно никуда не денется.

Сабуров допил кофе и поставил чашку.

— Выезжать когда думаешь?

— Как Варя проснётся и поест. К обеду, полагаю, соберёмся.

Сверху послышались шаги. По лестнице спустилась Глафира, поправляя передник.

— Барин, барышня проснулись, — сообщила она. — Умываются. Велите завтрак накрывать?

Она подошла к окну, посмотрела на солнце и пробормотала:

— Или уж обед…

— Накрывай, — распорядился я. — Как ни назови, есть всё равно хочется.

— Сейчас всё будет.

Глафира вышла. Вслед за ней из гостиной выскользнули щенки, сразу понявшие, что на кухне намечается нечто интересное. Сабуров проводил их взглядом.

— Хорошие псы вырастут.

— И здоровенные, судя по всему.

— Волкодавы и должны быть здоровыми. Зато ночью никто через частокол к тебе уже не пролезет. А как подрастут да потомство пойдёт… Так и вовсе.

Я представил десяток волкодавов, шастающих по деревне, и невольно передёрнул плечами.

— Если раньше они сами частокол не сгрызут…

Ждать пришлось недолго. Глафира с ещё одной девицей внесли хлеб, кашу, яйца, холодное мясо и кувшин молока. Мы с Сабуровым перебрались за стол, но начинать без Вари не стали. Дмитрий Александрович, правда, несколько раз посмотрел на блюдо с мясом настолько выразительно, что я пока предпочёл отодвинуть его подальше.

Варя спустилась через несколько минут. Увидев её, я невольно расправил плечи.

Вчерашнее платье, залитое кровью Козодоева и перемазанное землёй и сажей, исчезло. На Варе было другое — светлое, с длинными рукавами и тёмной отделкой по вороту. Простое, без лишних лент и кружев, но сшитое из хорошей ткани и сидевшее так, будто его подбирали специально для неё.

Светлые волосы были убраны в аккуратную причёску. Лицо оставалось бледным, под глазами залегли тени, однако в остальном девушка снова выглядела молодой помещицей, а не чудом спасшейся жертвой нападения мертвяков.

— Доброе утро, господа, — поздоровалась она.

Мы поднялись.

— Доброе утро, Варвара Михайловна, — отозвался Сабуров. — Как почивали?

— На удивление хорошо. Я, кажется, уснула сразу, как легла.

— После такого и пушечная пальба не разбудит, — сказал я. — Присаживайтесь. Нужно поесть перед дорогой.

Варя заняла место за столом. Глафира налила ей молока и принялась накладывать кашу.

Я некоторое время рассматривал платье, пытаясь понять, откуда оно взялось. В деревне имелось достаточно женщин, способных поделиться чистой рубахой, юбкой или сарафаном. Но достойные молодой дворянки наряды в Малом Днище на огородах не росли.

Когда Глафира оказалась рядом, я наклонился к ней.

— Глаша, а платье откуда? — спросил я полушёпотом.

Служанка чуть покраснела и опустила глаза.

— Вы только не серчайте, барин. От матушки вашей сундук остался, там платья хранятся. Я и подумала: негоже Варваре Михайловне в окровавленном ходить. Вот и взяла на себя смелость…

От мысли, что в одном из платьев матери теперь носит дочь человека, который её убил, внутри что-то неприятно дрогнуло. Судьба обладала весьма своеобразным чувством юмора, как выяснилось. Впрочем, я быстро взял себя в руки. В конце концов, Варя не виновата в том, что её отец был настоящим чудовищем.

— Всё правильно сделала, — тихо сказал я. — Молодец.

Глафира с облегчением улыбнулась.

— Спасибо, барин.

Она отошла к столу, а я сделал мысленную отметку: сундук нужно перебрать. Если среди материнских платьев сохранились другие вещи, письма или записи, мне они могут быть полезны.

За едой почти не разговаривали. Варя ела мало, но всё-таки съела несколько ложек каши и кусок хлеба. Сабуров, убедившись, что приличия соблюдены, перестал сдерживаться и занялся мясом. Я тоже проголодался, так что с обедом управились быстро.

А после еды начались сборы.

Петри уже ждал во дворе. Ехать без него я не собирался: денщик должен находиться при хозяине, особенно когда хозяин направляется сообщать исправнику о смерти соседского помещика и нападении некроманта. Такие дела почему-то редко заканчиваются одним разговором. Подумав, я велел ему заложить старую коляску, оставшуюся ещё от деда. Сам я ею почти не пользовался, предпочитая передвигаться верхом, но появление в Порхове молодой барышни верхом, без амазонки и подходящего сопровождения, породило бы разговоров не меньше, чем сама смерть Козодоева. Так что выбор был очевиден.

Вскоре всё было уже готово. Петри уселся на козлы коляски, Варя устроилась внутри, а я, Сабуров и его ватажники ехали верхом.

Выехали ближе к полудню.

День выдался ясный и тёплый. Ночная сырость быстро высохла, колёса почти не вязли, лошади держали хороший ход. По обеим сторонам дороги зеленели поля, дальше темнели перелески, над болотами белели редкие облака. После последних дождей воздух был чистым, пах молодой травой и мокрой корой.

Под охраной всей сабуровской ватаги можно было не опасаться внезапного нападения. Вряд ли даже приснопамятный некромант был столь безрассуден, что отважился бы натравить нежить на вооружённый до зубов и готовый ко всему отряд. Впереди ехали двое дозорных, остальные растянулись вокруг коляски. Сам Дмитрий Александрович держался то рядом, то уходил вперёд, проверяя дорогу.

Если бы не печальный повод, поездкой можно было бы даже насладиться.

Варя большую часть пути молчала. Иногда смотрела по сторонам, иногда закрывала глаза. Я её не тревожил. Самому тоже хотелось хотя бы несколько часов ни о чём не думать.

Не вышло.

Чем ближе становился Порхов, тем тревожнее мне становилось. Я попытался понять, чем это вызвано, и вскоре, кажется, сумел ухватить причину тревоги.

Дорога казалась слишком безлюдной. Не было крестьян с товаром, подвод с дровами, торговцев и прочего люда, обычно тянувшегося к городу со всей округи. Создавалось впечатление, что все, кроме нас, сидели по домам.

Когда впереди показались городские стены, я окончательно насторожился.

Перед воротами было пусто.

Обычно здесь толпились купцы, ругались возчики, проверяли бумаги, досматривали товар. Сейчас дорога упиралась в закрытые створки. На вышке маячили двое вооружённых стражников.

Коляска остановилась. Ватажники сбились плотнее.

Один из стражников перегнулся через перила.

— Город закрыт! Разворачивайтесь и езжайте, откуда приехали!

Сабуров выдвинулся вперёд.

— Дмитрий Александрович Сабуров! Я к уездному исправнику по делу государственной важности. Отворяй!

— Не велено никого пускать!

— А мне плевать, чего тебе велено! — рявкнул Сабуров так, что стражник невольно отшатнулся. — Открывай ворота, или я их сейчас к чертям свинячьим вынесу, а потом лично поднимусь и узнаю, кто тут такой исполнительный!

На вышке зашептались.

Сабуров повернулся к ватажникам и махнул рукой. Те сразу пришли в движение: несколько человек спешились, один снял с седла верёвку. Брать городские ворота приступом они, конечно, не собирались, но со стены это выглядело достаточно убедительно.

— Стойте! — крикнул часовой. — Не дурите! Сейчас откроем!

За воротами загремел засов. Створки медленно разошлись.

— Вот и славно, — проговорил Сабуров и первым въехал в город.

Мы последовали за ним.

Внутри оказалось ещё тревожнее, чем снаружи. Я смотрел по сторонам и с каждой минутой хмурился всё сильнее.

Посад будто вымер.

Ставни на домах были закрыты, двери лавок заперты. На рынке не осталось ни торговцев, ни покупателей, только ветер гонял по пустой площади солому и какие-то обрывки бумаги. Возле колодцев — никого. У трактиров не стояли лошади, с постоялых дворов не доносились голоса. Да и сами трактиры были закрыты.

Зато на улицах хватало стражи.

На каждом перекрёстке дежурили городовые. По улицам ходили усиленные патрули, попадались урядники и солдаты. Нас провожали настороженными взглядами, но останавливать не решались: если мы оказались внутри, значит, на то было разрешение. Однако общая картина выглядела скверной.

Когда мы въехали в сам город, ватага направилась к привычной гостинице, а я, Сабуров, Фрол и Петри, правящий коляской, поехали прямо в управу.

— Не нравится мне это, — сказал Сабуров, поравняв коня с моим.

— Мне тоже, — буркнул в ответ я.

Уездная управа показалась за поворотом. Перед крыльцом стояли осёдланные лошади, возле них суетились урядники. Один затягивал подпругу, другой пристраивал к седлу сумку. Дверь распахнулась, и по ступеням быстро спустился Щукин. На ловца и зверь бежит.

Исправник был в дорожном кафтане, при сабле и с ружьём за плечом. В одной руке он держал перчатки, другой застёгивал воротник. Увидев нас, он остановился и закатил глаза.

— Опять вы двое! Какого чёрта вы здесь делаете? И кто вообще пустил вас в город?

В этот момент Щукин заметил Варю. Выражение его лица сразу изменилось.

— Варвара Михайловна? Моё почтение. Не ожидал вас здесь увидеть.

Варя приняла мою руку и сошла на землю.

— Антон Владимирович, — поздоровалась она.

Исправник перевёл взгляд на её бледное лицо, затем на платье, явно с чужого плеча, и нахмурился.

— Произошло нападение на имение Козодоева, — сказал Сабуров. — По всем признакам, устроенное некромантом. Поднялось около сотни мертвяков. Мы с ними разобрались, но имение частично разорено.

Щукин медленно повернулся к нему, будто не веря собственным ушам.

— И вы оба совершенно случайно оказались неподалёку, да?

— Я прибыл туда по приглашению Михаила Васильевича, — ответил я. — Как вы и велели. Меня пригласили на обед, за которым мы собирались примириться.

— Конечно. А Сабуров, надо полагать, просто мимо проезжал с целой ватагой.

Исправник натянул одну перчатку, потом вторую. Двигался он быстро и резко, и явно торопился.

— Знаете что, господа? У меня с каждым вашим появлением крепнет желание упечь обоих в острог и расспросить как следует. Слишком уж много вокруг вас происходит удивительных совпадений. Радуйтесь, что сейчас мне не до вас. Александр Алексеевич, если Михаил Васильевич опять приедет жаловаться на ваши художества, не обессудьте. На этот раз…

— Михаил Васильевич уже никуда не приедет, — сказал я.

Щукин замолчал.

Варя побледнела и прижала ладонь к губам.

— Папенька мёртв, — проговорила она. — Он… обратился. Александр Алексеевич меня спас. Если бы не он…

Голос её дрогнул. Девушка всхлипнула и отвернулась.

Исправник нахмурился ещё сильнее. Некоторое время он смотрел на нас, потом, видимо, принял какое-то решение и кивнул сам себе.

— Так. Езжайте в гостиницу, устраивайтесь и ждите. Из города — ни ногой. Если попробуете уехать, объявлю в розыск обоих, невзирая на звания, знакомства и государственную важность. Варвара Михайловна, вас это тоже касается. Мне потребуется записать ваши показания.

— Антон Владимирович, там не только Козодоев, — начал я. — В Язвищах…

— Потом! Сейчас мне некогда слушать вашу обычную историю о том, как вы совершенно невинно приехали в гости, а вокруг случайно поднялась сотня мертвецов. Дел по горло. — Он вскочил в седло, и, наконец, соблаговолил пояснить, что происходит.

— Город закрыт из-за эпидемии. Чёрная рвота. Воду из колодцев не пить, есть только там, где уверены в кухне. Без нужды по улицам не ходить. После заката выходить запрещено — патрули церемониться не станут.

У меня внутри неприятно похолодело.

— Стой! — рявкнул Сабуров. — Какая ещё чёрная рвота? Когда началось?

Щукин взялся за луку седла.

— Некогда, Сабуров. Потом всё расскажу.

— В Язвищах…

— Да нет мне сейчас дела до твоих Язвищ! — рявкнул исправник и пришпорил коня. — Потом! Всё потом!

Исправник с урядниками скрылись за углом, с ходу сорвав коней в бодрую рысь, и скрылись за углом, а мы остались возле управы.

Сабуров посмотрел вслед исправнику, потом повернулся ко мне.

— Это то, о чём я думаю?

— Понятия не имею, — ответил я. — Но совпадений становится многовато. Сегодня ночью лучше держаться вместе и не выпускать оружия из рук. Что-то мне подсказывает, добром это не кончится.

Сабуров потёр усы.

— Ладно. Едем в гостиницу. Устроимся, подумаем, а после попробуем снова поймать Щукина. Надо рассказать ему всё, пока ничего не случилось.

Я помог Варе вернуться в коляску и вскочил в седло. Петри тронул поводья, и мы выкатились со двора управы.

По дороге я снова осматривал пустые улицы — уже новым взглядом.

Город будто сжался в ожидании удара. За закрытыми ставнями окнами иногда мелькали лица. На перекрёстке городовые остановили телегу с бочками, спорили с возчиком и не позволяли ему ехать дальше. Возле запертой лавки стояла женщина с корзиной и плакала, уговаривая хозяина продать ей хлеб. Из дома напротив доносился детский кашель.

М-да. Дела. Что-то мне подсказывало, что лучше бы мы остались в Малом Днище.

Гостиница встретила нас закрытыми воротами. На стук долго не отвечали, затем в створке приоткрылось маленькое окошко. Хозяин выглянул наружу, осмотрел нас и приоткрыл ворота — ровно настолько, чтобы пропустить коляску, после чего сразу закрылись снова. Во дворе уже стояли кони ватажников. Люди Дмитрия Александровича успели устроиться, выставить собственного часового и занять большую часть второго этажа.

Варе отвели отдельную комнату. Мы с Петри получили привычные смежные, Сабуров расположился по соседству. Хозяин велел держать ставни закрытыми и воду из дворового колодца не брать. Для питья и умывания подавали кипячёную — тёплую, отдающую дымом. Еду готовили из собственных запасов. Выбор оказался невелик: каша, хлеб, солонина и яйца. Впрочем, после того, что мы узнали, жаловаться было грех.

Я проверил комнату Вари, убедился, что окно запирается, а дверь имеет крепкий засов. Бросил взгляд на штуцер, который девушка поставила у изголовья кровати, задумчиво кивнул, и ушёл к себе.

Петри уже обустроился. Возле кровати стояла фузея, лук с колчаном висели на спинке стула. Я поставил двустволку у собственной кровати, лепажи положил на прикроватный столик, вместе с саблей, а терцероль сунул под подушку.

— После темноты никуда не ходить, — сказал я. — Никаких хозяйских дочек и прочих романтических приключений. Исправник не шутил — да и опасно может быть на улице. Если услышишь шум, сразу ко мне.

— Понял, вашбродь.

Петри коротко кивнул.

Я подошёл к окну и открыл ставню.

На улице уже темнело. По пустой мостовой прошёл патруль — четверо городовых с фузеями и фонарём. Один остановился возле ворот гостиницы, проверил запор и двинулся дальше. Я вздохнул.

Следовало бы съездить к отцу Евстахию, и рассказать ему о том, что приключилось в Язвищах. Если дело касалось некромантии, то, полагаю, церковники были единственными, кто способен разобраться с тёмной силой. Да и воспримут меня там куда серьёзнее, чем у Щукина. Однако ехать куда-либо сегодня было уже поздно.

Ладно, если остановит патруль из людей Ситникова, с ними можно договориться. А вот если попадётся патруль городовых или урядников, исполняющих прямое распоряжение исправника, ночь придётся провести в остроге. Там, конечно, стены крепкие и охрана рядом, но всё же я предпочитал гостиницу.

Ладно. Всё завтра. Переночуем, а завтра уже начнём бить во все колокола и собирать консилиум из местных властей.

Вот только, как вскоре выяснилось, у Господа на эту ночь имелись совсем другие планы.