Утром проще не стало.

Я проворочался с боку на бок половину ночи, с трудом уснув перед самым рассветом, а когда проснулся, ответ, как ни странно, не пришёл в мою голову сам по себе неким магическим образом.

Я так и не смог решить, стоит ли ехать к Козодоеву или нет.

Можно было отказаться. Отправить в Язвищи короткую записку, в которой сослаться на срочные дела или прямо сообщить, что не имею ни малейшего желания сидеть с Михаилом Васильевичем за одним столом. Последнее, пожалуй, было бы даже честнее.

Вот только ничего это не решало.

Козодоев останется в Язвищах, я — в Малом Днище, а между нами продолжат гореть постоялые дворы и гибнуть люди. В следующий раз он придумает что-нибудь новое. И, судя по тому, как ловко ему удалось превратить кормчие ямы в селитряное производство, с фантазией у Михаила Васильевича всё в порядке.

Нет уж.

Если старый боров действительно решил примириться, я хотя бы его выслушаю. Если затеял очередную пакость — тем более следует выяснить, какую. А уж удержаться и не прикончить его за столом я как-нибудь сумею.

Наверное.

В общем, решено.

Сходив к колодцу умыться, я начал готовиться.

Первым делом я отправил человека к Сабурову.

Записку составил короткую: сообщил о приглашении Козодоева, времени обеда и о том, что намерен ехать. Никаких просьб бросать всё и мчаться мне на помощь не писал. Я и так был многим обязан Сабурову, и срывать его с места по первому зову просто не имел никакого морального права. Да и находился он не за соседним частоколом и в любом случае не успел бы прибыть в Язвищи к полудню.

Но знать, куда я отправился и у кого спрашивать, если пропаду, ему следовало.

Запечатав записку, я велел гонцу передать её лично Дмитрию Александровичу и никому больше. Тот сунул письмо за пазуху и направился к конюшне.

После этого я достал новый лист.

Вот тут дело пошло значительно хуже.

Письмо следовало составить так, чтобы любой человек, прочитавший его, понял, что произошло. Без намёков, недомолвок и попыток приберечь часть правды на потом. Если я не вернусь от Козодоева, никакого «потом» у меня уже не будет.

Я обмакнул перо в чернила и начал писать. Чернила собрались на кончике пера, тяжело упали на бумагу и расплылись круглой кляксой. Я выругался и начал заново.

На этот раз получилось лучше. Я изложил всё, что узнал от Ерофеича: приезд Козодоева в Малое Днище, ссору с дедом, домогательства помещика к матери и её гибель. Написал, что свидетелем случившегося был Мишка и что староста подтвердил его песню собственным рассказом. Упомянул, как дед заставил Ерофеича молчать, а потом скрыл правду от вернувшегося с войны сына.

На этом можно было закончить, если бы письмо касалось одной только матери.

Но я не собирался отдавать Козодоеву возможность свести всё к давней семейной истории, в которой половина участников давно лежала в земле, а единственным живым свидетелем оставался деревенский дурачок.

Поэтому дальше появились валуйковские крестьяне и долговые бумаги, Федька с Антипом, подожжённый постоялый двор и мертвяки, вырвавшиеся из огня. Тайная ферма в овраге, козодоевские егеря, кормчие ямы, откормленные твари и следы клетки под навесом.

Затем — приезд Щукина и чудесное превращение всего этого хозяйства в селитряную варницу.

Прямых доказательств у меня не имелось. Я так и написал. Не стал выдавать догадки за установленные факты и отдельно указал, что именно видел сам, что видели вместе со мной Сабуров, Петри и Фрол, а что узнал с чужих слов. Письмо выходило длинным и злым, но, по крайней мере, понятным.

Закончив, я перечитал написанное, добавил дату и время, поставил подпись, сложил листы и запечатал их личной печатью. Получился увесистый пакет. Если Козодоев сегодня действительно собирался меня убить, то после моей смерти о наших отношениях узнает значительно больше людей, чем ему хотелось бы.

Правда, мне от этого будет уже ни холодно ни жарко.

Я убрал письменные принадлежности и послал за Ерофеичем.

Староста явился быстро. Наверное, всё это время околачивался где-то поблизости. В кабинет он вошёл боком, прикрыл за собой дверь и остановился у порога. Взгляд его прошёлся по лежащему на столе письму, приготовленному дорожному платью, сабле — и физиономия старосты приобрела самое скорбное выражение.

— Всё ж едете, значит, Ляксандр Ляксеич, — проговорил он. — А я-то надеялся, вы за ночь одумаетесь. Посидите с утра, подумаете хорошенько и решите, что ну его, Козодоева этого, пускай сам сюда тащится, ежели мириться приспичило. А вы вон уже и оружие приготовили…

— А ты откуда знаешь, куда я собираюсь? — я, прищурившись, посмотрел на Ерофеича. Однако староста даже не покраснел — кажется, беспокойство за меня пересилило в нём стыд от того, что его подслушивание раскрыли.

— Да на кой он вам сдался-то? — продолжал Ерофеич. — Не ходят к душегубу в гости, когда тот прощения просит. Он вас туда заманит, напоит чем-нибудь и мертвякам скормит, а нам потом что делать?

— Не напоит, — ответил я. — И мертвякам скормить меня будет несколько сложнее, чем ему кажется.

— Вот вы всё шутки шутите, а мне боязно. Вчера у вас лицо такое было, что я уж думал, вы прямо от моей избы в Язвищи побежите Козодоева рубить. А сегодня вы спокойные. Оттого ещё страшнее. С каторги-то вас выкупить всей деревни не хватит…

— Успокойся, Ерофеич. Убивать его я не собираюсь. Если бы собирался, то не стал бы принимать приглашение на обед и тратить время на разговоры.

Староста недоверчиво посмотрел на меня, однако спорить не стал. Я взял со стола запечатанный пакет и протянул ему.

— Возьми это и спрячь. Если вернусь, отдашь нераспечатанным. Если к завтрашнему утру меня не будет, отдай Сабурову. Он придумает, что с этим сделать.

Ерофеич стал совсем уж серьёзным, принял письмо и прижал пакет к груди.

— Вот, значит, как… А вы хоть не один туда собрались? Вы ж понимаете, что, ежели чего…

— Не один. Григория и Петри с собой возьму. Так что найди их и скажи, чтобы собирались в дорогу.

Ерофеич засопел, сунул пакет за пазуху и тщательно застегнул армяк.

— Сделаю, барин. Всё в лучшем виде сделаю, не извольте беспокоиться. Только…

Староста поправил сбившуюся шапку и шмыгнул носом.

— Вы уж вернитесь, Ляксандр Ляксеич. А с Козодоевым после разберёмся.

— Непременно. Ступай уже.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один.

До отъезда ещё имелось время, и потратил я его с пользой.

Открыв тайник, я достал камень, протёр его тряпицей и надел на шею, под рубаху. Сегодня он будет вместе со мной. В прошлый раз, когда я побежал на пожар, он остался в тайнике, и в итоге появление мертвяков стало для меня сюрпризом. Сегодня, надеюсь, так не будет. Впрочем, днём они всё равно вялые и особо не вылезают.

После я достал из того же тайника свёрток, обёрнутый Настасьиными письменами, помогающими скрыть злую силу предмета. Развернул несколько листов и посмотрел на странный нож, который забрал из дома некроманта в Старой Руссе.

Клинок выглядел, как всегда. Ничего особенно зловещего в нём не было — нож как нож, разве что форма непривычная.

Но стоило взять его в руку, как где-то на самой границе чувств появлялся знакомый зов. Слабый, почти неразличимый, но слишком похожий на то, что я ощущал рядом с камнем. А когда я обхватывал рукоять крепче…

Я тряхнул головой, снова почувствовав это. Нож словно обладал собственной душой. И эта душа хотела только одного — крови.

Бр-р-р…

Я уже пытался несколько раз разобраться с находкой, но пока так и не нашёл к ней ключика. Возможно, чтобы понять, на что способен нож, нужно опробовать его в действии. Пока что мне такой возможности не предоставлялось. Хотелось бы верить, что не представится и впредь. Однако и нож я решил взять с собой.

Я снова завернул клинок в листы и убрал свёрток во внутренний карман сюртука.

После я засунул в жилетный карман терцероль, сунул за голенище мизерикордию и прицепил к ремню саблю. Кобуры с лепажами надевать не стал — всё же на обед еду, но взял с собой. Уложу в седельную сумку, пусть будут. Мне так спокойнее.

Ну и двустволку прихватил. Нынче в Псковской губернии прийти в гости без ружья — всё равно, как в Петербурге выйти без зонтика. Вроде бы и можно, но посмотрят, как на блаженного и втихомолку у виска покрутят.

Со стороны могло показаться, что я собираюсь не на примирительный обед, а как минимум на небольшую войну.

Впрочем, одно другому не мешает.

Петри и Григорий уже ждали у конюшни. Оба верхом и при оружии. У Петри за спиной висела фузея, лук он тоже прихватил. Григорий взял свой старый штуцер, а пистолет заткнул за пояс. Увидев меня, он оглядел саблю, двустволку за спиной, мазнул взглядом по жилетному карману и хмыкнул в бороду.

— Гляжу, основательно вы к обеду собрались, — заметил он. — Видать, думаете, что кормить будут плохо.

— Зато развлекать обещают хорошо.

Григорий усмехнулся.

Петри поправил ремень фузеи и посмотрел на меня. Вид у него был такой, будто он с самого начала не сомневался: мирный визит к Козодоеву потребует и лука, ружья и запасного ножа.

Разубеждать я его не стал.

Отвязав Буяна, я вскочил в седло и направил коня за ворота. Петри с Григорием последовали за мной.

Погода стояла тёплая. Солнце поднялось высоко, дорога успела подсохнуть после ночного дождя, и лошади шли легко. Петри держался немного впереди, Григорий ехал позади. Разговаривать никто не пытался.

Оно и к лучшему.

Я раз за разом прокручивал в голове предстоящую встречу. Что сказать Козодоеву? Сделать вид, что поверил его письму? Потребовать объяснений? Сразу спросить о ферме? Или подождать, пока он сам заговорит?

Про мать я говорить не собирался. Не сейчас.

Стоило представить, как произношу её имя и наблюдаю за круглым мясистым лицом Козодоева, как рука сама тянулась к сабле. Может, именно на это он и рассчитывал? Вряд ли. Но в любом случае устраивать ему такой подарок я не собирался.

Пусть говорит сам.

А я послушаю.

К Язвищам мы добрались задолго до полудня. Пришлось остановиться в лесу, дать лошадям передохнуть и дождаться назначенного часа. Я несколько раз доставал часы, пока Григорий наконец не пробурчал:

— Вы их хоть до дыр проглядите, быстрее не пойдут. До обеда ещё полно времени.

Я захлопнул крышку.

— Очень ценное замечание.

Петри сидел под деревом и проверял тетиву. Судя по лицу, к замечанию Григория он полностью присоединялся, но вслух сообщать об этом не считал нужным.

Когда до полудня осталось меньше часа, мы снова сели в сёдла, и вскоре с холма снова открылся вид на Язвища. Окинув взглядом открывшуюся картину, я придержал коня и нахмурился.

Обычно, когда я приезжал к Козодоеву, разница с Малым Днищем буквально бросалась в глаза. Большая оживлённая деревня, люди суетятся, что-то делают, снуют туда-сюда… Сейчас же деревня выглядела практически пустой. Лишь на одной вышке маячил часовой.

Почуяв неладное, я взялся за камень и потянулся даром, ощупывая округу. Чисто. Мертвяков не ощущалось — по крайней мере, на том расстоянии, на которое я мог дотянуться. Что ж, это, хотя бы не ловушка. Но что тогда случилось с Язвищами?

Когда мы подъехали почти под самые ворота, часовой на выпечке перегнулся через перила.

— Кто едет?

— Александр Алексеевич Дубравин, по приглашению Михаила Васильевича. Со мной двое слуг.

Караульный некоторое время смотрел вниз, словно пытался вспомнить, кто такой Михаил Васильевич и зачем тот мог меня приглашать. Потом махнул рукой.

— Проезжайте. Барин велели пропустить.

Мы въехали в деревню.

За частоколом было ещё тише. Возле первых изб, где обычно гоняла мяч ребятня, никого не было видно. Дальше у плетня стояла брошенная телега — одно колесо увязло в высохшей грязи. Из открытого хлева выглядывала корова и недовольно мычала. Ей никто не отвечал.

Я невольно придержал Буяна.

— Не нравится мне здесь, — произнёс Григорий, оглядывая пустую улицу. — Будто вымерли все.

— Мне тоже, — буркнул я. — Глядите в оба. Если вдруг что — разворачиваемся и уезжаем.

Петри повернулся в седле и оглядел пустую улицу. Рука у него лежала на фузее.

Мы двинулись дальше.

Люди на улицах всё-таки попадались, но редко. Возле одной избы сидела на завалинке старуха, закутанная в платок, несмотря на тепло. Увидев нас, она поднялась и сразу скрылась за дверью. Чуть дальше женщина торопливо снимала бельё с изгороди.

Даже собаки не лаяли.

У колодца стояли несколько перевёрнутых вёдер. Журавль застыл, опустив длинную жердь, верёвка болталась над срубом. Обычно возле воды всегда кто-нибудь крутится: бабы, ребятишки, скотина. Сейчас площадь вокруг колодца была пуста.

Камень на груди молчал.

Значит, мертвяков поблизости не было. По крайней мере, пока.

На перекрёстке мы увидели мальчишку лет десяти. Он шёл вдоль плетня, волоча по земле пруток, и при виде вооружённых всадников замер. Потом отступил к изгороди, явно прикидывая, не дать ли дёру.

Я поднял руку.

— Постой, малец. Проводи нас к господскому дому и расскажи по дороге, куда все подевались. Что-то аж непохоже на вашу деревню.

Мальчишка выбросил прут, вытер ладони о штаны и затрусил рядом с Буяном.

— Так болеют же, ваше благородие. Не все, но много, очень много. Напасть какая-то приключилась: сперва животом маются, потом с ног валятся. Мамка говорит, от Бога кара.

— Давно началось?

— Третий день ужо. Вчера двое померли, а нынче ещё… — Мальчишка осёкся и покосился на меня. — Не знаю, сколько нынче. Про то болтать не велено — мамка ругается.

Я переглянулся с Петри. Тот посмотрел в сторону колодца, оставшегося позади, затем на редкие закрытые избы.

Как интересно…

— А сам Михаил Васильевич тоже хворает?

— Чего не знаю — того не знаю, но говорят всякое. Нам-то к барскому дому ходить не велено, — мальчишка махнул вперёд. — Вон туда вам, прямо. Там уже видно будет. Я дальше не пойду, не велено.

Я достал монету и бросил ему. Он поймал её обеими руками, уставился с недоверием, потом зажал в кулаке.

— Ступай.

Мальчишка развернулся и стремглав бросился обратно, словно опасался, что я передумаю и потребую деньги назад.

Мы подъехали к забору, отделявшему барский двор от деревни.

У калитки нас встретил человек в чёрном кафтане. Раньше я его здесь не видел, обычно у меня лошадей принимал конюх, а это был кто-то из приближённой дворни. Новая странность. Когда мы приблизились, он подошёл ближе и поклонился.

— Александр Алексеевич, Михаил Васильевич ожидают. Не извольте беспокоиться из-за пустого двора: у нас тут простуда ходит, некоторые слуги заболели, остальных по домам отпустили, чтобы зараза дальше не пошла. Сейчас велю принять ваших лошадей.

Простуда? От которой люди животами мучаются, а после умирают?

Я кивнул, спешился и бросил поводья Петри. Мой денщик и старший охотник тоже спешились, оба внимательно осматривали двор.

— Останетесь здесь, — негромко распорядился я. — От лошадей не отходить, оружие держать при себе. Что бы вам ни предложили, не есть и не пить. Если задержусь — смотрите по обстановке. Горячку не порите, но и… В общем сообразите, не маленькие.

Григорий нахмурился.

— Поняли. Только вы там тоже за столом не увлекайтесь.

Разумеется. Обедать я и так не собирался.

Я повернулся к слуге.

— Веди.

Тот повёл меня по каменной дорожке между кустами и скульптурами, и вскоре уже распахнул дверь в дом.

Внутри он выглядел почти так же, как во время моего первого визита. Натёртый пол, ковровая дорожка, тяжёлая мебель. Вот только прежде здесь постоянно кто-нибудь мелькал: лакей, горничная, приказчик. Сейчас нас никто не встретил.

Шаги гулко разносились по коридору.

Слуга провёл меня мимо гостиной. Двери туда были закрыты. Дальше находилась небольшая столовая, окнами выходившая в сад.

У дверей он остановился.

— Александр Алексеевич Дубравин, — объявил он и отступил в сторону.

Я вошёл.

Козодоев стоял возле стола. Увидев его, я остановился.

Михаил Васильевич всегда казался человеком, которого болезнь скорее обойдёт стороной, хотя бы из уважения к его размерам. Крупный, тяжёлый, с бычьей шеей и огромными руками, похожий то ли на медведя, то ли на борова, неизменно румяный и весёлый…

Теперь от прежнего Козодоева осталась разве что комплекция, да и та, как мне показалось, немного усохла.

Лицо посерело. Щёки обвисли, под глазами залегли тёмные круги. Волосы прилипли ко лбу, хотя в комнате было нежарко. Он встал, упираясь ладонями в край стола, и тяжело задышал после этого небольшого усилия.

Правая рука была затянута перчаткой.

Странно.

В помещении находилась и Варя, но Козодоев заслонял её, поэтому я заметил девушку не сразу. Она сидела у окна и при моём появлении поднялась.

Михаил Васильевич выпрямился.

— Александр Алексеевич, рад, что вы приняли моё приглашение. Нам давно следовало объясниться спокойно, без крика и лишних людей.

Голос звучал глухо. Слова давались ему с трудом, будто перед каждой фразой приходилось набирать полную грудь воздуха.

Я прищурился.

— Не мог отказать соседу, который столь настойчиво желает объясниться.

Козодоев то ли поморщился, то ли улыбнулся… Сейчас его лицо выглядело так, что разобрать было сложно.

Оттолкнувшись от стола, он шагнул ко мне, покачнулся, но удержался на ногах. Варя дёрнулась было с места, однако отец остановил её движением руки.

— Погорячились мы, Александр Алексеевич. Оба погорячились. Бывает. Мужчины мы… Люди горячие. Вы молоды, я тоже… В смысле, тоже имею характер. Я позволил себе слова, дворянину непристойные. Это правда, признаю. Не следовало мне так говорить. И приказчик мой повёл себя чрезмерно усердно. Люди служивые порой неверно понимают распоряжения.

Интересно. Уже и приказчик оказался виноват.

— Потому я и хотел сказать вам лично: давайте забудем всё. Чего нам делить? Земли у каждого довольно. Вы молодой хозяин, вам обустраиваться надо. Мне — своё хозяйство вести. Соседи должны жить мирно, помогать друг другу. Язык я распустил. Виноват. Не пристало дворянину так себя вести.

Последние слова он словно выдавил из себя.

Я молчал.

За этим извинением стояло слишком многое. Долговые бумаги, угрозы, убитые люди, клетка с мертвяками в горящем доме… Козодоев предлагал забыть всё разом, будто речь шла о ссоре из-за случайно скошенного чужого луга.

Про мать я сейчас старался не вспоминать вовсе. Хотя вспомнил.

Я поглядел на Козодоева.

Он стоял в нескольких шагах от меня. Живой, явно больной, безоружный.

Саблю можно было выхватить одним движением…

Я вспомнил могильный камень и тихий голос матери: «Не надо крови».

И непроизвольно стиснул кулаки.

Следовало ответить. Поблагодарить за извинения, сказать, что происшедшее и впрямь прискорбно, а добрые отношения между соседями полезны обеим сторонам. Не обязательно верить собственным словам. От меня требовалось всего лишь произнести их…

Вот только Козодоев не дождался моего ответа.

— Ну и прекрасно, — сказал он, будто я только что заверил его в дружбе до гробовой доски. — Вот и договорились. Прошу к столу, Александр Алексеевич, обед остывает.

Он отвернулся и направился к столу.

Я проводил его взглядом.

Что это сейчас было?

Козодоев не играл — он действительно вёл себя так, будто я ему что-то ответил, а он внимательно меня выслушал. И это было не привычное ему хамство, это… Что-то другое.

И это «что-то» меня сейчас очень сильно беспокоило.

Варя смотрела на отца. На лице у неё читалось беспокойство.

— Прошу, Александр Алексеевич, — Козодоев указал на стул. — Садитесь.

Стол накрыли на троих. Серебро, тонкий фарфор, хрустальные бокалы. На большом блюде лежали жареные перепела, рядом стояли соусы, корзинка с хлебом и несколько бутылок.

В другое время я отдал бы должное угощению. Сейчас есть не хотелось.

Я подошёл к столу и сел. Ко мне тотчас же повернулась Варя.

— Я очень рада, что вы приехали, Александр Алексеевич. Я, признаться, боялась, что батюшкино письмо только сильнее вас рассердит. Рада, что вы оказались таким рассудительным. Ни к чему соседям ссориться, верно же?

Девушка улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Она снова посмотрела на отца.

— Садитесь же! — потребовал Козодоев. — Чего стоять?

Я нахмурился. Хозяин будто не заметил, что гость уже сидит…

Он тяжело сел во главе стола, почти упал в кресло, в последний момент ухватившись за подлокотник. Несколько секунд сидел неподвижно, с закрытыми глазами, потом открыл их и потянулся к блюду.

— Перепела. Попробуйте непременно. Повар у нас превосходный, лучший в губернии. Я его из… Откуда же я его выписал? Не помню… А, какая разница! Но перепела — ух, как хороши!

Козодоев взял вилку, но не смог подцепить птицу. Зубцы лишь скользнули по блюду, издав противный скрежет. Он попробовал снова, разозлился, отбросил вилку и схватил перепела рукой в перчатке…

И положил мне на тарелку.

— Ешьте, ешьте! Чудо как хороши!

Я изо всех сил пытался не пялиться на хозяина стола очень уж откровенно.

Козодоев потянулся к бутылке.

— А вот вино. Крымское. Вы такого, наверное, никогда не пили…

Я посмотрел на этикетку.

— Пил, Михаил Васильевич. Вы ведь сами прислали мне целый ящик в Малое Днище. Запамятовали, должно быть?

Козодоев замер с бутылкой в руке.

Несколько мгновений он смотрел на меня, затем перевёл взгляд на Варю. Та сидела прямо, положив ладони на край стола.

— Ну да, — наконец произнёс Козодоев. — Разумеется. Присылал. Давно это было. В прошлом году ещё…

Я вскинул брови.

Он выдернул пробку. Налить вино получилось не сразу: горлышко ударилось о край бокала, несколько красных капель упали на скатерть.

— Хорошее вино. У вас на севере такого не бывает. Пока из Крыма в Мурман привезут, оно и скиснет вовсе.

— Папа! — Варя натянуто засмеялась, будто отец забористо пошутил. — Но ведь Александр Алексеевич из Петербурга! А сейчас живет по соседству с нами, в Малом Днище!

Козодоев нахмурился, будто слова дочери показались ему совершенно бессмысленными.

— Конечно, в Малом Днище. Я так и сказал. Разве нет?

Варя побледнела.

— Батюшка, вы сказали про Мурман…

— Не перебивай меня! Я прекрасно знаю, что сказал!

Он рявкнул почти прежним голосом, но тут же закашлялся. Бутылка дрогнула в руке. Вино выплеснулось на скатерть, потекло к краю стола. Козодоев поставил бутылку и прижал ладонь к груди.

Варя вскочила.

— Батюшка, вам снова дурно! Не надо было сегодня вставать и тем более устраивать обед… Позвольте, я отведу вас…

— Сядь! — гаркнул Козодоев. — Ничего мне не дурно! Всё хорошо! Всё хорошо, душа моя, — закончил он совсем другим тоном.

Мне вдруг стало здесь очень неуютно.

Михаил Васильевич откинулся на спинку кресла, тяжело втягивая воздух. Серое лицо покрылось испариной. Глаза на мгновение закатились, потом снова остановились на мне.

Он рассмеялся.

Тихо, сипло, совершенно не к месту.

— Мурман… Ну конечно. Перепутал. Бывает же, а? Столько дел, столько людей… Всех и не упомнишь.

Смех перешёл в новый приступ кашля.

Варя обошла стол и положила руку отцу на плечо. Козодоев раздражённо стряхнул её.

— Сядь, кому говорят! Позоришь меня тут перед гостями!

Происходящее мне решительно не нравилось, и я решил вмешаться.

— Кажется, вам действительно следует лечь, Михаил Васильевич, — мягко проговорил я. Сейчас мне было почти жалко Козодоева — ну, или по крайней мере не так остро хотелось снести ему башку, как ещё несколько минут назад. — Обед можно перенести, а наш разговор продолжить, когда вы поправитесь…

— Не надо ничего переносить! — взвился Козодоев и продолжил, уже спокойнее:

— Сидите, ешьте. Мы должны… поговорить.

— Так давайте поговорим.

Козодоев посмотрел на меня.

Маленькие глаза на сером лице казались почти чёрными. Он открыл рот, собираясь ответить, но не произнёс ни слова. Несколько секунд сидел, словно забыл не только о своих словах, но и о моём присутствии.

Потом указал на тарелку.

— Перепелов попробуйте. Хорошие.

Я медленно перевёл взгляд на Варю. Она стояла за отцовским креслом, прижав ладонь к губам.

Надо было поговорить с ней без Козодоева. Спросить, давно ли он заговаривается, кто его лечит и что произошло перед тем, как он решил позвать меня. Только сделать это следовало осторожно. Михаил Васильевич мог находиться на краю могилы, но глухотой пока не страдал. А вот мерзкий нрав никто не отменял.

— Варвара Михайловна, — начал я, — Простите, что отрываю от стола, но не могли бы вы…

И тут у меня на груди дрогнул камень.

Я осёкся.

Не веря собственным ощущениям, потянулся во все стороны Даром, и…

Варя вдруг пронзительно закричала, глядя куда-то мне за спину, и я вскочил, опрокидывая стул и хватаясь за терцероль.

Ну вот и попробовали перепелов…