Я шагнул с крыльца, и Ерофеич немедленно повис у меня на руке.

— Ляксандр Ляксеич! Милый вы наш, не надо! Не берите грех на душу!

— Отцепись, Ерофеич, ты чего? — опешил я.

— Не пущу! — староста вцепился обеими руками и упёрся ногами в землю. — Вы ж их поубиваете, а вас после на каторгу упекут! И тогда имение точно Козодоеву достанется! Давайте я сам с ними поговорю! Как-нибудь по-хорошему…

Я остановился и посмотрел на него.

— Побойся бога, Ерофеич. С чего бы мне их убивать?

Староста тоже остановился, но руку не выпустил.

— Так у вас лицо такое было… Я думал, вы прям с крыльца стрелять начнёте… — растерянно пролепетал он.

— Не начну, не переживай. Да пусти, кому говорю! Ничего я им не сделаю!

— Истинно?

— Истинно. Отпусти рукав, оторвёшь ведь.

Староста нехотя разжал пальцы. Я одёрнул измятую полу сюртука и направился к воротам. Ерофеич остался у крыльца, но спиной я чувствовал его настороженный взгляд.

За воротами дожидались двое верховых. Один, поодаль, держал под уздцы обеих лошадей, второй стоял у ворот, прижимая к груди кожаную сумку.

Тот самый приказчик, который явился за валуйковскими крестьянами. В прошлую нашу встречу он разговаривал со мной так, будто уже описал всё моё имущество и теперь выбирал, что забрать первым. Закончилось дело тем, что я пообещал отрезать ему голову, насадить на кол и водрузить над воротами.

Сейчас же былого гонора в нём не осталось. Он стоял спокойно, держал руки на виду и то и дело поглядывал на вышки. Там маячили вооружённые дозорные. После пожара и ночного нападения службу у нас несли всерьёз, но приказчику знать об этом было необязательно. Пусть думает, что его так встречают.

Увидев меня, он поклонился.

— Наше почтение вам, Александр Алексеевич.

— И тебе не хворать.

Я остановился в нескольких шагах. Приказчик покосился на мою саблю, сглотнул и снова поклонился, теперь ещё ниже.

— Барин наш, Михаил Василич, просили вам письмецо передать. И ответа дождаться: письмом али так, на словах, коли изволите. Вот, возьмите, не откажите.

Он достал из сумки плотный конверт и протянул мне обеими руками.

Вежливость его была почти безупречной. Я недоверчиво хмыкнул. А сразу нельзя было себя так вести? Впрочем, о чём-то эта перемена в поведении да говорила. Понять бы только, о чём…

Я принял конверт.

Бумага была дорогой и плотной. На лицевой стороне красовалось моё имя, выведенное аккуратным писарским почерком, конверт был запечатан личной печатью Козодоева.

Я сломал печать и развернул лист.

'Милостивый государь Александр Алексеевич!

Почитаю необходимым прежде всего принести Вам мои искреннейшие извинения за некоторые необдуманные слова, сказанные мною в недавнем раздражении. По зрелому размышлении вынужден признать, что позволил гневу возобладать над рассудком и тем самым нанёс Вам незаслуженную обиду, о чём ныне сердечно сожалею.

Мне тем более прискорбно видеть, что между двумя соседями, которым следовало бы жить в добром согласии и оказывать друг другу всяческое содействие, возникло столь досадное и, уверен, совершенно излишнее недоразумение. Не сомневаюсь, что при личном объяснении мы без труда сумеем положить конец взаимному неудовольствию.

Посему прошу Вас оказать мне честь и завтра к полудню пожаловать в Язвищи к обеду. Я буду иметь возможность лично повторить свои извинения, а также спокойно обсудить всё происшедшее и отыскать решение, достойное нашего положения и прежних добрососедских отношений.

Остаюсь с совершенным почтением и наилучшими пожеланиями,

Ваш покорный слуга

Михаил Васильевич Козодоев'.

Я даже перечитал письмо пару раз — настолько не поверил собственным глазам.

Козодоев — и извиняется? Серьёзно?

Тот самый Козодоев, что угрожал мне, пытался отобрать моих крестьян, заказывал кляузы в газетёнке и подкинул мне клетку с мертвяками в подожжённом сарае?

А теперь он сожалел о необдуманных словах, взывал к добрососедству и приглашал меня на обед? После того, как убивал моих людей?

Интересно, очень интересно… Это на него визит исправника так повлиял? Или здесь крылось что-то другое? Может, Козодоев и вправду решил, что худой мир лучше доброй ссоры?

Может.

Но куда охотнее я поверил бы, что старый боров готовит мне очередную ловушку. Не мытьём так катаньем…

М-да.

Пришли он это письмо днём раньше, я, возможно, и согласился бы. Не потому, что поверил Козодоеву, а потому, что лучше всего намерения противника выясняются за его собственным столом. Сиди, ешь, улыбайся и слушай. Иногда человек за вторым бокалом рассказывает больше, чем следователь способен вытрясти за неделю.

Но теперь я знал, кто убил мою мать.

Я представил Козодоева во главе стола. Его круглое лицо, мягкую улыбку, жирные пальцы на ножке бокала…

И понял, что до второго бокала он может не дожить.

На каторгу мне не хотелось. Не потому, что там плохо кормят и заставляют работать — к плохой еде и работе я за последнее время начал привыкать. Увидеть, как старый боров пускает кровавые слюни… За это и на каторгу не грех угодить. Вот только что тогда будет с моей деревней?

Козодоеву она, положим, уже не достанется. После его смерти некому станет заниматься выморочными делами и вытаскивать из сундуков чужие долговые бумаги. Но и без него желающие найдутся. Стоит мне угодить под суд — и Малое Днище снова останется без хозяина. И не только деревня — все те люди, что поверили мне и пошли за мной, останутся без защиты. Кто знает, кому отдадут выморочное имение? Больше-то наследников у рода Дубравиных не осталось, не считая тёткиной родни…

Нет. Убивать Козодоева сейчас совершенно точно нельзя.

Но что тогда делать?

Приказчик осторожно переступил с ноги на ногу. Видимо, молчание затянулось, и он решил, что пришло время напомнить о себе.

— Александр Алексеевич…

— Что?

— Тут наша барышня ещё велели вам передать… Так, чтобы батюшка не знали.

Он понизил голос и быстро оглянулся на своего спутника. Тот стоял у лошадей и старательно смотрел в другую сторону.

Приказчик достал из-за пазухи маленький сложенный листок.

— Варвара Михайловна? — спросил я.

— Они самые.

Я принял записку.

Бумага оказалась ещё дороже той, на которой писал её отец. От листа пахло духами — лёгкий цветочный запах, такой приятный и знакомый… На сгибе вместо печати красовался затейливый вензель.

Почерк у Вари был каллиграфический, с ровными строками и причудливыми завитушками на заглавных буквах. Я принялся читать.

'Дорогой Александр Алексеевич!

Мне известно, что в последнее время между Вами и моим батюшкой возникли какие-то прискорбные разногласия. Не знаю их истинной причины и не смею вмешиваться в дела, которых, быть может, не понимаю, но менее всего мне хотелось бы, чтобы эта вражда продолжалась.

Мне гораздо приятнее вспоминать Вас таким, каким Вы предстали передо мной в нашу первую встречу: весёлым и задорным гостем, добрым соседом и галантным кавалером, а вовсе не батюшкиным соперником и недругом.

После последнего Вашего посещения батюшка ходит сам не свой. Нынче же я узнала, что он намерен пригласить Вас к нам и принести извинения.

Поверьте, Александр Алексеевич: мой отец далеко не всегда бывает прав и ещё реже соглашается это признать. Уже одно его намерение просить прощения говорит о многом.

К тому же последние дни он чувствует себя всё хуже. Не могу объяснить причины, но меня не оставляет дурное предчувствие.

Прошу Вас, не держите зла на моего родителя. Приезжайте к нам завтра. Мне искренне хочется верить, что всё ещё можно уладить, и однажды между нашими домами снова установятся добрые отношения.

Ваша В.'.

Я опустил записку.

Это становилось всё интереснее.

Мог ли Козодоев втянуть в свою затею дочь? Мог, разумеется. Для него люди вообще существовали главным образом затем, чтобы приносить пользу. Но Варя — не приказчик и не запуганный слуга. Своенравия в ней хватало, и изображать тревогу по отцовскому приказу она вряд ли согласилась бы.

Значит, писала сама. Впрочем, ничего удивительного. Варя — девушка добрая и хорошая, а я ей, судя по всему, нравился, и ей, конечно же, хотелось бы принимать меня в увитой плющом беседке, а не слушать, как её отец строит козни на мой счёт.

А вот упоминание о дурном самочувствии Козодоева меня заинтересовало. Неужели старый боров помирать собрался? С чего бы вдруг? При последней нашей встрече выглядел он человеком, который намерен пережить всех врагов, половину друзей и собственного лекаря…

Впрочем, дурной человек тоже может заболеть. Господь, говорят, справедлив, хотя порой и удивительно нетороплив.

— Так что передать, Александр Алексеевич? — вкрадчиво спросил приказчик.

Я сложил оба письма и убрал за пазуху.

— Ты бы так разговаривал, когда в первый раз приехал, — пробурчал я, думая, что ему ответить.

Приказчик потупился.

— Был неправ, ваше благородие. Прошу простить великодушно. Так что барину передать изволите?

Я помолчал несколько секунд и тряхнул головой.

— Не знаю, — сказал я. — Передай: подумаю.

— Слушаюсь. Михаил Василич велели сказать, что будут ждать вас завтра к полудню.

Приказчик низко поклонился, попятился, словно боялся поворачиваться ко мне спиной, а затем всё же развернулся и поспешил к лошади. Через минуту оба посланца выехали за ворота.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом, а потом развернулся и медленно побрёл по деревне.

— Ляксандр Ляксеич! — немедленно подскочил Ерофеич. — Чего им надобно-то было? Чего привезли? Козодоев чего удумал?

— Уйди, Ерофеич.

— Да я ж только спросить…

— Ерофеич, не до тебя сейчас!

— А вы не поедете ведь?

Я повернулся к нему. Подслушивал, стало быть, шельмец!

— Ерофеич, христом богом прошу — уйди! Не доводи до греха! Подумать мне надо.

Ерофеич попятился.

— Ухожу, ухожу. Чего сразу сердиться-то?

Я двинулся к дому, но уже через несколько шагов понял, что иду не туда.

Возвращаться в кабинет не хотелось. Сесть за стол, разложить перед собой письма и раз за разом перечитывать чужие слова я успею. Да и стены барского дома после рассказа Ерофеича словно стали теснее.

Я свернул с улицы.

Куда и зачем иду, понял не сразу. Просто шагал мимо изб, потом мимо часовни, пока не оказался у кладбищенской ограды.

Кладбище было небольшим. Покосившиеся кресты стояли неровными рядами, между могилами поднялась густая трава. Где-то лежали люди, которых я успел узнать. Где-то — те, чьи имена слышал лишь от Ерофеича. Здесь покоились несколько поколений жителей Малого Днища, живших, работавших и умерших под властью моей семьи.

Где-то здесь лежала и моя мать.

Я толкнул калитку. Петли протяжно скрипнули.

Могилу я нашёл не сразу. Ходил между крестами, читал выцветшие надписи, раздвигал траву сапогом… Пару раз возвращался туда, откуда начал, и уже собрался было идти за Ерофеичем, чтоб показал место, когда заметил в дальнем ряду невысокий камень.

Дарья Тимофеевна Дубравина.

Имя сохранилось. Даты тоже, хотя цифры местами поросли мхом.

Я остановился.

Странно. За всё время, проведённое в Малом Днище, мне ни разу не пришло в голову найти её могилу. Я искал материнские вещи, читал письма, разговаривал с её призраком, но сюда прийти даже не подумал. А теперь потянуло.

Я опустился на землю рядом с камнем, прислонился к нему плечом и обхватил руками колени.

Перед глазами снова возник Мишка под яблоней.

'Толстый старый боров, стой!

Что наделал ты, дурной?'

Песня не выходила из головы. Теперь за каждой её строчкой стояло настоящее событие. Козодоев, пьяный и разъярённый. Брошенный стакан. Толчок. Удар о камень…

Господи, до чего же нелепо-то!

Человеческая жизнь вообще до обидного непрочная штука. Но сабля, пуля, клыки мертвяка — это хотя бы понятно. А когда вот так…

Я снова достал из-за пазухи письма, раз за разом перечитывая их в тусклых лучах почти севшего уже солнца.

Козодоев предлагал примирение. Превосходно ты время выбрал, Михал Василич, ничего не скажешь…

И что делать?

Если приглашение было ловушкой, ехать следовало обязательно. Иначе я так и не узнаю, что он задумал. Если же Козодоев действительно испугался исправника и решил прекратить вражду — тем более стоило его выслушать.

Вот только как сидеть с ним за одним столом?

Как смотреть на его руки, зная, что этими руками он хватал мою мать? Как выслушивать извинения, кивать, пить вино и обсуждать добрососедство?

Никак.

Стоит увидеть его — и все разумные доводы вылетят из головы. Я уже чувствовал, как пальцы сами собой сжимаются на рукояти сабли.

Можно было, конечно, не ехать…

Отправить короткий ответ: приглашение принять не могу, извинений не принимаю, видеть вас не желаю. Просто, понятно и совершенно бесполезно. Козодоев останется в Язвищах и продолжит плести свою паутину. А я — сидеть здесь и ждать следующей пакости.

Варя ещё…

Я развернул её записку.

«Последние дни он чувствует себя всё хуже».

Если Козодоев действительно болен, то в том, что он решил мириться именно сейчас, не было ничего странного. Испугался смерти? Вспомнил старые грехи? Захотел облегчить душу?

В последнее верилось с трудом. Чтобы облегчить душу, нужно для начала признать её наличие.

Но вдруг?

Я убрал записку и посмотрел на могильный камень.

— Ну и что мне с ним делать? — спросил я вслух.

Ответа мне камень не дал.

Солнце тем временем опустилось за лес, и между могилами легли длинные тени. От земли потянуло сыростью, стало прохладнее. Где-то в деревне замычала корова. Ей ответила другая, потом хлопнула дверь и кто-то громко позвал ребёнка домой.

Я всё так же сидел и невидящим взглядом смотрел в никуда.

Небо над деревьями медленно наливалось вечерней синевой. На камне выступила роса. Я провёл пальцами по выбитому имени и вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть.

Я поднял голову.

Мать стояла возле соседней могилы.

В сумерках её призрачное свечение казалось ярче обычного. Светлое платье едва заметно колыхалось, хотя ветра не было. Она посмотрела на меня, на собственное имя, выбитое в камне, и опустилась рядом.

Некоторое время мы молчали.

— Сын, — произнесла она наконец. — Хватит. Не надо крови. Это место и без того видело её больше, чем следовало. Не нужно мстить за меня.

Я повернулся к ней.

— Он убил тебя, мама!

Слова прозвучали громче, чем я хотел. Где-то в траве шарахнулась птица.

Мать покачала головой.

— Он это сделал не со зла. Он был пьян, рассержен, унижен отказом. Да, он поступил как дурной, злой человек — но смерти моей не хотел, это я точно знаю. Всё случилось по нелепой случайности. Один толчок, один неудачный шаг… Поверь, за прошедшие годы у меня было достаточно времени, чтобы это понять. И достаточно времени, чтобы его простить.

— Простить? — я невольно повысил голос. — Мама, он лез к тебе под платье, ударил, а потом всю жизнь скрывал, что натворил. Деда угрозами заставил молчать, отца лишил возможности узнать правду. И ты его простила?

— Простила, — ответил призрак. — Это не значит, что я считаю его хорошим человеком. Михаил Васильевич жаден, подл и зол. Да, возможно, по-своему он даже любил меня, только любовь его была такой же дурной и уродливой, как он сам. Для него любовь и желание обладать во что бы то ни стало — одно и то же… Я не прошу тебя дружить с ним — этого делать не нужно. Не прошу верить ему — этого нельзя делать ни в коем случае. Но и убивать его не надо. Моя смерть от этого не перестанет быть смертью, зато ты погубишь собственную жизнь.

Я отвернулся к темневшему на фоне закатных лучей селу.

— Значит, мне просто проглотить всё это? Приехать к нему на обед, сидеть за одним столом, пить его вино и делать вид, будто я ничего не знаю?

— Я не говорю, что ты должен забыть или оставить его без ответа. Но есть разница между справедливостью и местью. Сейчас в тебе говорит только злоба. Если ты послушаешь её, то убьёшь Михаила Васильевича, отправишься на каторгу и оставишь без защиты всех, кто тебе поверил. Подумай об имении. Подумай о людях, которым ты нужен. Подумай обо мне. Мне и так нет покоя даже после смерти, а если мой единственный сын, желая отомстить за меня, навредит себе, мне станет лишь тяжелее.

Я провёл ладонями по лицу.

— Так что же мне делать, мама? — спросил я. Почему-то именно сейчас, как никогда, я чувствовал себя маленьким ребёнком — беспомощным, совершенно запутавшимся и очень нуждающимся в совете.

Мать слегка улыбнулась.

— Просто слушай своё сердце. Не злобу, не жажду мести, а то настоящее, что скрывается под ними. Ты знаешь, за что теперь отвечаешь и кого потеряешь, если позволишь ненависти решать за тебя. Этого достаточно, чтобы сделать правильный выбор.

Её свечение начало слабеть.

— Мама, подожди! — Я вскочил и протянул руку, словно это могло бы её удержать.

Вопросов у меня было множество. О Козодоеве, о деде, об отце, который вернулся домой и нашёл вместо жены надгробный камень. О ней самой.

Я не успел задать ни одного.

Призрачная фигура быстро побледнела, стала прозрачной. Сквозь неё проступила тёмная трава и край соседнего креста.

— Мама…

Она исчезла.

Я ещё некоторое время сидел возле могилы, глядя на пустое место.

Прохлада пробралась под сюртук, а от долгого сидения на сырой земле начинала ныть поясница, что несколько мешало возвышенным размышлениям о мести и прощении.

Вздохнув, я поднялся, отряхнул штаны и напоследок коснулся могильного камня.

Ответа я так и не нашёл, что мне делать — так и не решил. Но до завтрашнего утра оставалось время. И лучше бы его провести в уютном кабинете под треск дров в камине, а не на сырой кладбищенской земле. А что будет завтра… То будет завтра.

Утро вечера мудренее.

Я бросил ещё один взгляд на надгробие, развернулся и медленно пошёл к дому.