В избе Ерофеич первым делом закрыл дверь, потом зачем-то проверил засов и задёрнул занавеску на окне. После этого постоял, прислушиваясь к голосам с улицы, и только тогда прошёл к столу.

Марфы дома не было. И хорошо. Разговор нам предстоял из тех, что для посторонних ушей не предназначены.

Я сел на лавку. Ерофеич остался стоять посреди горницы, всё ещё теребя шапку. Снимет, сомнёт в руках, нахлобучит обратно, через секунду снова снимет. Смотреть на это мельтешение было невозможно.

— Сядь уже, Ерофеич, — буркнул я. — Смотреть тошно.

Староста послушно опустился на самый край табурета.

— Рассказывай.

Ерофеич сглотнул.

— А чего рассказывать-то, Ляксандр Ляксеич?

— Всё.

— Так всё — оно долго…

— Я никуда не тороплюсь.

Он поднял на меня глаза и тут же отвёл.

— Матвей Ерофеевич, — медленно произнёс я, — о том, что моя мать не при родах умерла, как мне все эти годы рассказывали, я знаю. О том, что умерла она не своей смертью — тоже. О многом остальном — догадываюсь, особенно после того, как песню Мишкину послушал да узнал, кто он такой. Так что давай обойдёмся без твоих обычных «не знаю», «не ведаю» и «не моего ума дело». Я сегодня терпеливый. Но терпение моё, сам понимаешь, не бесконечно. Клятве твоей теперь грош цена в базарный день. Вот и думай, что тебе дороже: слово, которое ты кому-то дал, или моё доброе отношение.

На самом деле никакого терпения во мне не осталось. Хотелось схватить старика за шиворот и вытрясти из него правду вместе с душой. Вот только правду так не добывают. Особенно ту, которую человек носил в себе два десятка лет.

Ерофеич положил шапку на колени и разгладил ладонью.

— Эх… Ладно, барин. Клятву я вашему дедушке хоть и давал, да сколько лет он уже в могиле? А вы и так уже почти всё знаете. Только об одном прошу — вы, как всё узнаете, не горячитесь только. Подумайте сперва. Оно ж сами знаете, как оно бывает: натворишь делов, а потом устанешь расхлёбывать…

— Ты меня ещё жизни поучи, — буркнул я. — Давай уже, рассказывай, не тяни душу!

Ерофеич тяжело вздохнул, шмыгнул носом и начал рассказ.

— Дедушка ваш, Григорий Саввич — они ж с Михал Василичем Козодоевым друзьями были большими, с молодых лет ещё. Вместе на охоту, вместе в Порхов, дела всякие вместе вели. Бывало, приедет Козодоев к нам на несколько дней, а то и на неделю. В барском доме для него комнату держали. И дедушка ваш к нему так же ездил.

Я стиснул зубы, стараясь не перебивать Ерофеича. Слова «старый толстый боров», коими Мишка окрестил неизвестного в песне, у меня самого почему-то сразу вызвали определённые ассоциации, особенно в сочетании с характеристикой «соседский старый пан», но я старался не делать скоропалительных выводов.

Для Мишки, который тогда был совсем мальчишкой, Козодоев действительно мог показаться стариком. Но его имени не звучало нигде. До сего момента.

Ерофеич тем временем продолжал:

— Матушку вашу он ещё при Ляксее Григориче приметил. Поглядывал всё… Нехорошо поглядывал. Оно и слугам видно было, и дедушке вашему. Только кто ж тогда думал, что до такого дойдёт? Ну смотрит и смотрит. Мало ли что у человека в голове. А Ляксей Григорич рядом был, да и дедушка ваш за Дарью Тимофеевну… — Ерофеич запнулся. — Любил он её. Не сразу, понятное дело. Сперва-то и знать не хотел. А потом ничего, принял. Она кого хошь к себе расположить могла. Тихая была, добрая.

Я впился ладонями в столешницу и процедил сквозь зубы:

— Дальше.

— А потом батюшка ваш на войну отправились. Вы только-только родились тогда. А Козодоев и зачастил… Раньше-то больше дедушку вашего навещал, а тут едва не каждую неделю норовил приехать. И на Дарью Тимофеевну уже не просто поглядывал. То руку подаст да держит дольше, чем надобно. То рядом за столом сядет. То встретит где-нибудь одну и разговоры заводит. Она его сторонилась. Дедушке вашему жаловалась, должно быть, потому как они с Михал Василичем ругаться стали. Сперва тихо, потом всё крепче… Ну а потом всё и случилось.

Ерофеич замолчал и провёл ладонью по лицу.

— Я, как оно случилось, не видел-то, барин, сразу вам говорю. Ежели совру чего — так не по злому умыслу, а потому что сам знаю только с чужих слов.

— Чьих? — я внимательно посмотрел на Ерофеича.

Тот тяжело вздохнул и выдавил:

— Дедушки вашего. Да ещё Мишка после пел… Тогда ещё не так, как нынче. Слова путал, повторял одно и то же. Но понять можно было.

— Рассказывай, что знаешь, — потребовал я, может, чуть жёстче, чем требовалось.

Староста глубоко вдохнул.

— В тот вечер дедушка ваш с Козодоевым в барском доме пили. Крепко пили. Потом ругаться начали, да так, что аж в деревне слышно было. О чём — не знаю. Дедушка слуг всех разогнал, велел в барский дом не соваться. А ночью он сам ко мне пришёл.

Ерофеич снова замолчал.

На улице кто-то прокричал плотникам, чтобы подавали бревно. Послышался стук топора, потом дружная ругань. Обычный день продолжался в нескольких шагах от нас, и от этого становилось особенно не по себе. Там за стеной — летний день, солнышко, обыденные дела… А тут, в Ерофеичевой избе, веяло едва ли не могильным холодом. По крайней мере, так мне казалось.

— Пришёл Григорий Саввич один, — продолжил староста. — Без шапки, кафтан нараспашку. Белый весь, руки трясутся. Я его таким ни до того, ни после не видал. Сказал, Матвей, одевайся и иди за мной. Я спросил, чего случилось. Он как глянул… Я больше и спрашивать не стал.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил:

— Козодоев-то тогда уехал уже. Пронёсся по двору, как ураган, в коляску прыгнул да кучеру гнать приказал. Мы ещё удивились тогда — куда на ночь глядя, мертвяки же бродят… Но останавливать его, конечно, никто не стал. Ну и вот. А потом, значицца, дедушка ваш пришёл и велел мне с ним идти.

— И что дальше?

— Привёл он меня к барскому дому. Со двора, с задней, значицца, стороны… Я гляжу — а там матушка ваша лежит. Мне ажно поплохело. Лежит, красивая, как живая… Только кровь в волосах, там, где она о камень ударилась, — на глаза старика навернулись слёзы, он шмыгнул носом.

Я совершенно перестал понимать, о чём идёт речь.

— Так. Ерофеич, не скачи. По порядку. Ничего не понятно… Что там случилось?

— Да что ж тут непонятного, Ляксандр Ляксеич? — Ерофеич снова шмыгнул носом. — Козодоев к ней полез. Пьяный был, еле на ногах держался. За руки хватал, под платье лез. Она ему пощёчину дала да в дом уйти хотела. А он рассвирепел, стакан в стену швырнул, а потом матушку вашу толкнул — а она упала, затылком о камень — и всё…

'У стены раздался стук.

Свечка выпала из рук'.

Я медленно разжал кулак. На ладони остались красные полукружья от ногтей.

— Мишка всё это видел, — продолжал меж тем Ерофеич. Он тогда при доме жил. По хозяйству помогал, что попроще. Дров принести, воды натаскать. Он и раньше-то был не такой, как все, но разумел побольше нынешнего. А Дарью Тимофеевну любил шибко. Она его кормила, одежду ему давала, разговаривала с ним по-доброму. Остальные-то над ним смеялись, гоняли. А она никогда.

Ерофеич потёр колено.

— Он во дворе был, когда всё случилось, а после в сарае спрятался. До утра его найти не могли. А нашли — он слова связать не может. Только плачет да напевает: «Толстый боров вдову сгубил». С тех пор и пошло. Что увидит — про то песню сложит. А про тот вечер чаще всего пел. Дедушка боялся, что услышит кто не тот. Велел мне за Мишкой приглядывать, чужим не показывать, а ежели станут спрашивать — говорить, что не знаем такого…

— И поэтому ты мне соврал? Деду ты когда клятву дал-то? Он уже десять лет в могиле лежит!

Ерофеич понурился.

— Он-то лежит… А слово осталось.

Ответить на это было нечего. Я поднялся, прошёл к окну, отдёрнул край занавески. По улице тащили длинное бревно. Впереди пятился Кузьма, размахивая руками и показывая, куда нести, сзади надрывались четверо мужиков. На улице кипела жизнь…

А я слушал историю о том, как нашла свою смерть моя мать.

— Козодоев-то испугался, как всё это случилось. На колени сперва перед дедом вашим упал, клялся, что спьяну мол, не рассчитал… А дедушка ваш за саблю схватился. Козодоев тогда пистоля достал, и деду вашему сказал, мол, сдашь меня исправнику — я всю твою семью со свету сживу. Всем расскажу, кого твой сын в дом притащил и кого ты здесь укрывал. Про Дарью Тимофеевну и без того в округе языками чесали, сами знаете, барин. До сих пор ляпают иногда. А тогда… В общем, так оно получилось. А церковники тогда ох как лютовали… Они бы много не спрашивали. За себя-то дедушка ваш не боялся, он мужчина резкий был. А вот за вас испугался. Ну и за батюшку вашего тоже.

— А я тут при чём? — искренне удивился я.

— Вы ж сын её, Ляксандр Ляксеич. Хоть и младенец совсем были. Кто бы там стал разбирать, передался вам дар или нет? Козодоев так дедушке и сказал: сам-то ты, может, на плахе помрёшь, а вот внучок твой на костре сгорит.

Я вздохнул. Вот оно, значит, что. Вот чем он деда взял.

Не дружбой. Не страхом позора. Даже не собственной шкурой.

Мной.

Я снова сел.

— И дед сделал всё так, будто мать моя сама умерла? Несчастный случай?

— Истинно так, вашбродь. Мне-то дедушка ваш доверял. Я ему и помог всё так обставить. Но слово он с меня взял — и с Никодима тоже. Он же духовником деда вашего был. А Григорий Саввич был мужчиной набожным. Всё как есть на исповеди рассказал.

Ерофеич закрыл лицо руками.

— Вот так оно всё и случилось, барин.

— А почему ж мне говорили, что мать родами умерла? — посмотрел я на старосту.

— Чего не ведаю — того не ведаю, — покачал головой Ерофеич. — О том надобно дедушку вашего спрашивать… Да только не ответит он уже. Дело-то замяли, вашбродь, виновных-то ваш дедушка не обозначил. Может, потому и сказал, что в родах преставилась.

Я вздохнул и попытался успокоиться.

Получалось скверно. Хотелось немедленно встать, оседлать коня и ехать к Козодоеву.

Вот только если я это сделаю… Там я уже не смогу сдержаться. И уеду из Язвищ прямиком на каторгу. Нет, надо быть умнее и хитрее… Ничего, сбудется ещё Мишкино пророчество…

Подрастает вдовий сын,

Он вернётся не один.

И однажды уж твой дом

Полыхнёт в ночи огнём!

— Постой, Ерофеич, — нахмурился вдруг я. — А с чего Мишка мать мою в песне вдовой называет? Я же помню, что отец мне писал потом, даже, как приезжал, помню, хоть и плохо… С чего ж она вдовой была?

— Так батюшка ваш тогда отправился как раз хранцуза бить… И их полк в окружение попал. Перебили всех почти, а он без вести пропал. Все уж решили, что преставился он. Очень долго от него вестей не было, все уж думали, что нет больше молодого барина. Дворня, хоть и гонял я их за это, за глаза матушку вашу уж вдовой называть и стала. Один дед ваш верил, что сын жив и объявится. Всё причитал, что скажет ему, как вышло, что невестку не уберёг. Так и случилось. Заявился он, живой, в плену сначала был, потом бежал, от ранения лечился… В тот раз он и к вам в Петербург ездил, и сюда вас потом привозил. Вас-то дедушка вскорости после той ночи с дядькой Фомой да экономкой к тётке отправил…

Я вздохнул. Как выяснилось, я знал до обидного мало о собственной семье, и сейчас мне от этого было особенно горько.

— Вернулся батюшка ваш, и только тогда всё и узнал. Очень здорово они с дедушкой вашим повздорили. Потому долго у нас Ляксей Григорич и не задержались. Вас привёзли, повозились немного, а потом добровольцем на войну вернулись — тогда уж на Кавказ уехал. Говорят, на деда ваш батюшка обижен был сильно, не писал ему даже. Ну а потом, вы уже постарше были, пришла весть, что убили его. Уже по-настоящему. Приезжал один офицер, служил с ним. Говорит, такой смелый был, что смерти не то что не боялся, а будто сам её искал. Вот и нашёл… Дед ваш с того момента пить начал сильно, имение стало в упадок приходить. Ну а потом и нашли мы его… Прям так, за столом. Как пил, так и помер… Удар его хватил, или с сердцем плохо стало — не ведаю. Да только не выдержал он всего этого. Ну и вот… Похоронили мы его и жили как умели, пока вы не появились. Слухи всё ходили, что Козодоев на село наше глаз положил. Хотел его как выморочное себе захапать, да только отшили его в Порхове. Мол, какое выморочное, ежели наследник есть. Злился он, говорят, страсть! Что-то ему, видать, здесь надо было…

Я скрипнул зубами. Опять Козодоев! Да что ж это за человек-то такой?

Интересно, зачем ему Малое Днище понадобилось. Своей земли мало, что ли?

Стоп!

Случайная мысль буквально обожгла меня изнутри.

А что если, предлагая мне организовать производство пороха, Козодоев ту же цель преследовал? Ведь не мог он не знать, что запрещено это. Хотел меня подставить и уже на законных основаниях Малое Днище захапать? Но зачем? К чему ему это богом забытое село?

Однако поразмыслить мне не дали.

С улицы донёсся быстрый топот. Кто-то промчался по крыльцу, едва не врезался в дверь, а затем забарабанил кулаками.

— Дядь Ерофеич! Дядь Ерофеич! Барин у тебя?

Я встал и распахнул дверь.

На крыльце стоял запыхавшийся Прошка. Он увидел меня, торопливо стащил картуз и поклонился.

— Чего тебе? — буркнул я.

— Там это… Приехали к вам, ваше благородие.

— Кто?

Мальчишка шумно втянул носом воздух.

— Не знаю. Двое на лошадях. Говорят, от Козодоева приехали, Михал Василича. Дело у них к вам какое-то…

От Козодоева?

Я нехорошо ухмыльнулся — так, что мальчишка, увидев моё лицо, аж отшатнулся.

От Козодоева, говорите?

На ловца и зверь бежит.

Пойдём послушаем, что там без пяти минут покойный Михаил Васильевич мне передать хочет…