Вопреки сложившейся уже привычке, в Порхове я направился не в любимую «Шелонь».

Да, постоялый двор был хорош, с прекрасным трактиром, вкуснейшими щами и приятственной виду хозяйской дочкой, но здравый смысл пересилил привычку.

Сейчас мне хотелось в гостиницу с крепкими стенами, сторожем у ворот и глухими ставнями. После Старой Руссы мне решительно не хотелось ночевать в заведении, куда можно было войти с улицы через три двери и десяток окон, пусть даже это заведение и славилось лучшими в городе щами и самой приветливой девицей на всю округу.

Петри, узнав о перемене планов, недовольства не выказал — во всяком случае, вслух, — но по выражению его лица я без труда угадал, что определённые надежды на эту поездку у него имелись, и надежды эти явно были связаны отнюдь не с крепостью гостиничных стен.

В общем, мы отправились туда, где обычно останавливался Сабуров. Пусть это и было дороже, но зато в самом центре города, за крепкими каменными стенами, с городовыми, шнырявшими за забором, и пониманием, что в соседних комнатах расположились вооружённые до зубов ватажники, мне было как-то спокойнее.

Хозяин, завидев ватагу, скривился так, будто горькой без закуски замахнул — видимо, у любящих широко отдохнуть ватажников была слава не самых тихих постояльцев, однако вид монет быстро развеял его сомнения.

Мы с Петри по старой привычке заняли две смежные комнаты, по соседству расположился Сабуров. Наскоро перекусив, я смыл с себя дорожную пыль и засобирался к отцу Евстахию.

Не могу сказать, что мне очень хотелось видеть церковника, но других вариантов не оставалось. Как бы я ни относился к своему нежданному покровителю, однако добытая нами информация была слишком ценной, чтобы умолчать о ней. Если кто и мог с этим разобраться, так это именно церковники. В конце концов, в происходящем были замешаны их же братья.

Собирался я основательно. Оба пистолета легли в кобуры, на пояс я прицепил саблю, а терцероль привычно сунул в жилетный карман. Мизерикордия отправилась за голенище сапога. Этот небольшой стилет выручал меня уже два раза, и я не видел причины не пользоваться им и в дальнейшем.

Оглядев себя в мутноватом зеркале гостиничного номера, я подумал, что сейчас был похож скорее на человека, собравшегося на войну, чем на визит к церковному куратору, — но после недавних событий подобная предосторожность казалась мне более чем оправданной, пусть даже отец Евстахий и решит, что я слегка перестарался.

В дверь постучали. Слегка напрягшись, я положил руку на оружие и открыл, сам отступив в сторону.

За дверью оказался Сабуров.

— Я с тобой, — заявил он не терпящим возражений тоном.

Я оглядел ватажника, экипировавшегося практически так же, как и я, хмыкнул и кивнул. Как бы то ни было, Сабуров был рядом со мной всё это время, и его слова послужат подтверждением моих. Да и дело было слишком серьёзным, а лишняя пара глаз и рука с оружием никогда не помешают, особенно если учесть, что произошло в прошлый раз, когда я решил, будто справлюсь в одиночку.

Не то чтобы я всерьёз подозревал отца Евстахия в чём-то дурном, но рисковать понапрасну мне не хотелось. Лучше явиться на встречу во всеоружии и без нужды не воспользоваться своей страховкой, чем попасть прямиком в пасть голодному льву, понадеявшись на прежнее знакомство.

Уже у самой церкви, перед тем как войти, я остановил Сабурова коротким жестом.

— Помни, — сказал я тихо. — Евстахий ничего не должен узнать про… — я замялся, подбирая слово, — про мою особенность.

Сабуров посмотрел на меня так, будто я предложил ему отказаться от вечернего пива.

— Дубравин, — произнёс он с укоризной. — Я что, по-твоему, сам себе враг, что ли? Не первый же год живу на свете и вроде как соображаю, что можно болтать, а что — нет.

Я кивнул, устыдившись собственной мнительности, и мы вошли внутрь.

Служка встретил нас у входа, и на этот раз обошлось без долгих формальностей. Едва я показал мизерикордию, он, словно заранее предупреждённый о нашем визите, молча кивнул и повёл нас обоих во внутренние помещения, ни о чём не спрашивая.

Провёл коридором, распахнул дверь кельи, пропустил внутрь и удалился, тихо притворив за собой дверь.

Внутри всё выглядело ровно так же, как и в прошлый раз. Простой стол, полка с книгами — и отец Евстахий, мрачно уставившийся на меня. В прошлый раз он, кажется, выглядел веселее…

— Ну здравствуй, сын мой, — сухо поприветствовал священник. — Смотрю, уже и с компанией заявился.

Я подошёл к столу, не тратя времени на приветствия, запустил руку в карман, вытащил найденную в Старой Руссе мизерикордию и два нательных креста на цепочках, снятых с тел наёмных убийц, и молча бросил всё это на столешницу перед Евстахием.

Священник подался вперёд, внимательно оглядел находки, ничего не трогая, а потом поднял на меня глаза.

— И что это? — спросил он ровным голосом, в котором, впрочем, слышалось напряжение.

— Это, — ответил я, — я нашёл на телах убийц, которые пытались прикончить меня и господина Сабурова, — я кивнул в сторону спутника, — в Старой Руссе. После того, как я показал ваш отличительный знак тамошнему священнику. Кажется, когда вы вручали мне этот стилет, вы говорили, что стоит его показать — и мне помогут. А не попытаются убить.

Евстахий выпрямился, и взгляд его на мгновение сделался жёстким, почти таким же неприятным, каким я запомнил взгляд Никифора.

— Кажется, ты забываешься, сын мой, — произнёс он строго. — Не забывай, с кем разговариваешь.

— А с кем? — я не удержался от короткого невесёлого смешка. — Я знаю о вас лишь то, что вы приезжали считать трупы после нападения орды, а после отчего-то решили, что я могу быть вам полезен в делах, о которых вы предпочитаете не распространяться. Так вот, я в эти ваши дела вляпался так глубоко, что, боюсь, могу теперь и не отмыться. Едва не потерял голову в буквальном смысле, между прочим. И не я один.

Евстахий вздохнул — тяжело и устало.

— Смири свой дух, сын мой, — сказал он уже мягче. — Сядь и расскажи мне всё от начала и до конца, спокойно и по порядку. Я не могу ответить на твои вопросы, если сам не понимаю толком, в чём они заключаются.

Я вздохнул в ответ, уселся на неудобный стул и принялся рассказывать.

Пересказ вышел долгим — я старался ничего не упускать: и как мы взяли след шестерых всадников от разорённых Валуек, и как этот след привёл нас в мёртвую деревню с выпотрошенным кладбищем и следами проведения ритуала, и про заколоченные снаружи избы, где неделями откармливали мертвечину живыми людьми, и про Старую Руссу, и про визит к Никифору…

Рассказал про засаду на ночной улице, про то, кого мы нашли в особняке, куда привёл нас след одного из убийц…

Я говорил ровно, стараясь не упускать существенных деталей, но и не размазывая рассказ на лишние подробности, — в конце концов, передо мной сидел человек, которому важны были не мои переживания, а факты.

И чем дольше я говорил, тем мрачнее становилось лицо отца Евстахия.

Он не перебивал, лишь изредка задавал короткие вопросы — уточнял детали, даты, приметы найденной пломбы, — и по этим вопросам я видел, что рассказ ему решительно не нравился, причём с каждой новой подробностью всё сильнее.

Когда я упомянул про ритуальную поляну, он на мгновение прикрыл глаза, будто эта деталь причинила ему почти физическую боль.

Когда я закончил, в келье повисла тишина. Евстахий некоторое время молчал, разглядывая сваленные на столе кресты и мизерикордию, потом протянул руку, взял клинок, повертел его, тщательно осмотрел рукоять и лезвие, вновь опустил на стол и, наконец, поднял голову.

— Я рад, что не ошибся в тебе, сын мой, — произнёс он. — Сразу скажу — вы всё сделали правильно. Даже то, что полезли в особняк без разрешения и подготовки. Кто знает, какой ритуал проводил этот нечестивец и чем бы всё закончилось, не помешай вы ему вовремя… Одного я не могу взять в толк — как вам удалось не просто выйти оттуда живыми, но ещё и убить самого некроманта?

— Немного везения, воинской смекалки, отваги и твёрдой руки, — вставил Сабуров с самым серьёзным видом, на какой только был способен.

Я хмыкнул.

— Если перефразировать, — сказал я, — пока некромант душил меня своим даром, Дмитрий Александрович подкрался к нему сзади да приголубил палашом. У того голова с плеч и покатилась.

Евстахий покачал головой.

— Не везение то было, а Божий промысел, — произнёс он с той непоколебимой убеждённостью, что свойственна людям, давно и прочно определившимся в вопросах веры. — Значит, так было угодно Господу нашему. Будь оно неугодно — раскатал бы вас тот нечестивец, и вы бы не передо мной в остроумии упражнялись, а в земле лежали. А может, и того хуже…

Я в ответ лишь пожал плечами — спорить о промысле Божьем с человеком его сана мне казалось делом бесполезным, да и не особенно нужным.

— В общем, — продолжил Евстахий, устало откидываясь на спинку кресла, — вот что я вам обоим скажу. Дело вы сделали большое и богоугодное. То, что среди нас, тех, кому положено оберегать паству от волков зубастых, завелись овцы паршивые, — это, разумеется, дурно. Но то, что вы этот гнойник вскрыли, — уже хорошо, и хорошо весьма.

Он на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, потом снова открыл их и заговорил размереннее, будто отчитывая по пунктам заранее продуманный план:

— Сейчас, дети мои, возвращайтесь к себе и постарайтесь поодиночке нигде не бродить. Мы не знаем толком, какие силы стоят за этими людьми, и на что они ещё способны. А раз уж они решились на убийство прямо на улице чужого города, значит, терять им особо нечего. Тебе, сын мой, — он посмотрел на меня, — я бы настоятельно советовал вернуться в свою деревню и в ближайшее время никуда оттуда не отлучаться. Хозяйство, крестьяне твои — вот чем тебе сейчас лучше заниматься, а не гоняться по чужим уездам за призраками. Я напишу записку отцу Спиридону — передашь ему. Пусть за тобой присмотрит.

Это его «присмотрит» мне решительно не понравилось, но отец Евстахий уже будто бы потерял ко мне интерес. Он перевёл взгляд на Сабурова, и по тому, как изменилось выражение его лица, мне стало ясно: эти двое знакомы давно, и знакомство их отнюдь не всегда носило дружеский характер.

— А тебе, сын мой, — произнёс Евстахий, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталую, многолетнюю обречённость, — что бы я ни сказал, ты всё равно сделаешь по-своему. Сколько я тебя знаю, столько же ты и лезешь в пекло, не спрашивая ни моего, ни чьего-либо ещё благословения. Но всё же постарайся поберечься. Вы оба влезли в дела куда более скверные, чем кажется на первый взгляд, а те, кто в них замешан, могут попытаться вам отомстить за разоблачение — и вряд ли будут при этом столь же деликатны, как в первый раз.

Сабуров мрачно кивнул, без своей обычной ухмылки. Хотя лично у меня насчёт деликатности напавших на нас в Старой Руссе имелось собственное мнение.

— На этом всё, дети мои. Можете идти, — Евстахий махнул рукой в сторону двери, но тут же остановился, будто вспомнив что-то важное. — Хотя нет. Сын мой, — взгляд его снова остановился на мне, — задержись немного. Мне нужно ещё передать тебе записку.

Сабуров кивнул и вышел, а я остался.

Евстахий выдвинул ящик стола, достал письменные принадлежности, чернильницу, лист бумаги, и, не тратя времени на долгие раздумья, быстро набросал несколько строк убористым, уверенным почерком человека, привыкшего писать много и часто. Сложил лист, запечатал, приложив к сургучу собственный крест вместо печати, и протянул мне.

— Это для отца Спиридона, — сказал он. — Как доберёшься до дома, передашь. И имей в виду, печать у меня хитрая. Ежели кто попытается письмо прочесть — Спиридон поймёт.

Я лишь пожал плечами, мол, больно надо мне чужую корреспонденцию читать.

Отец Евстахий снова полез в ящик, извлёк оттуда увесистый кошель и с глухим звоном бухнул его на стол — с таким видом, будто сама мысль о деньгах была ему глубоко неприятным и недостойным довеском к настоящему делу.

— Я обещал тебе столько же, сколько ты получил в первый раз, — произнёс он. — Но дело вы сделали действительно немалое, потому и денег здесь вдвое больше оговорённого. Надеюсь, распорядишься ими с умом и не во вред себе. Золото человека портит.

— Не сомневайтесь, — сказал я, забирая кошель и пряча его вместе с запечатанным письмом во внутренний карман, невольно прикидывая, на что можно будет потратить неожиданную прибавку к премии. — Только на благо, отец, только на благо…

— Иди уже, — отец Евстахий устало махнул рукой, — и помни то, что я тебе сказал. Тебе и правда сейчас лучше заняться своей деревней, а не гоняться за чужими призраками. На этом твоя работа окончена.

Я кивнул, попрощался и вышел из кельи, а следом и из церкви. Сабуров дожидался меня снаружи.

— Ну что, — спросил он, едва я приблизился, — отчитал тебя старик напоследок?

— Отчитал, — подтвердил я. — Велел ехать домой и заниматься хозяйством. — А вот чего он говорил тебе, я не очень понял.

Сабуров фыркнул.

— Мы с отцом Евстахием, Дубравин, знакомы столько лет, что он мне уже и не отец вовсе, а скорее старая тётка, которая ворчит по привычке, а слушать её всё одно никто не слушает.

Он хмыкнул каким-то своим воспоминаниям, но развивать тему не стал. Я тоже не стал тянуть его за язык. Захочет — расскажет. А не захочет… Что-то подсказывало мне, что личность отца Евстахия и их взаимоотношения с Сабуровым — совсем не то, что мне хотелось бы знать.

Обратно к гостинице мы шли молча, и я всю дорогу размышлял о том, что отец Евстахий, пожалуй, был прав. Сейчас и правда самое время вернуться в Малое Днище, заняться хозяйством, полями, стройкой — всем тем, что составляло смысл моей ссыльной жизни ещё до того, как мертвечина, ритуалы и убийцы с серебряными крестами перевернули всё вверх дном.

Забыть про Старую Руссу, про безымянного некроманта, про Никифора с его неприятным прищуром, как забывают дурной, слишком уж затянувшийся сон…

Вот только что-то внутри меня, какое-то неприятное, тревожное чувство, упрямо подсказывало: так просто всё это не закончится.