Тряска в дилижансе вымотала нас обоих так основательно, что в этот вечер даже привычное заседание в «Трёх Щуках» не состоялось — впервые, кажется, с тех пор, как я вообще узнал о существовании этого заведения. Поужинав в трактире при постоялом дворе, мы с Сабуровым молча попрощались и разошлись по своим комнатам.

Уже через несколько минут за стенкой раздался богатырский храп — Сабуров, судя по всему, засыпал так же стремительно, как делал всё остальное в жизни, без лишних сантиментов и предисловий.

Я же ворочался с боку на бок, и сон никак не желал приходить, хотя тело ныло от усталости, а глаза слипались. Заложив руки за голову, я уставился в тёмный, едва различимый потолок гостиничного номера и попытался хоть немного упорядочить мысли, скопившиеся за последние недели в какую-то беспорядочную, тревожную кучу.

В последние месяцы жизнь преподносила сюрприз за сюрпризом, а мне чаще всего некогда было даже подумать над происходящим — у меня попросту не было на это времени.

Событие — реакция — действие. Ссылка, мертвяки, пробуждение проклятого дара, появление призрака матери, визит на Ведьмин остров, атака орды, водитель, церковники, некроманты… Голова шла кругом.

И за всем этим я совсем забыл о том, что и было моей главной целью. А именно — возрождение родового моего гнезда. Да, я что-то делал, вероятно, даже довольно успешно, но всё это — между делом, на бегу. Все хозяйственные заботы я спихнул на Ерофеича — доброго, преданного, но всё же не барина, — а сам постоянно где-то мотался.

Да, дозор наверняка должен был принести свои плоды — собственно, я уже оказался с прибытком, да и Сабуров, думаю, слов на ветер не бросал, и история с трактом ещё найдёт своё продолжение. Но сколько за это время скопилось хозяйственных прорех, которые староста, при всей своей хватке, попросту не мог разрешить без барского слова?

Мало того. Я ведь ещё и совершенно забросил собственные, куда более личные вопросы, с каждым днём не убывавшие, а множившиеся.

Кто убил мою мать? Обстоятельства её смерти так и остались туманными — призрак в барском доме молчал об этом упорнее, чем о чём бы то ни было ещё, будто сама память об этом причиняла ей боль даже за гранью жизни.

В те короткие моменты, когда она являлась мне, она пыталась помочь — с Даром, с книгами, — но о собственной кончине не обмолвилась ни единым словом, сколько бы я ни пытался расспрашивать призрачную тень в тёмных коридорах барского дома.

Кто убил отца Никодима, сельского священника, тайно венчавшего моих родителей в деревенской церквушке? Если верить деревенским пересудам, Никодим попросту спился, но «Некронике» я верил больше, а текст в старой книге гласил, что призраки остаются исключительно вследствие насильственной смерти, так что смерть эта была не такой уж случайной и не такой уж естественной, как принято было считать в Малом Днище.

Слишком уж удобно вышло, что единственный человек, знавший правду о моих родителях, отправился на тот свет, ненадолго пережив мать, отца и деда…

И что за клятву дал Ерофеич — а главное, кому именно, — о которой он сам обмолвился однажды в минуту откровенности, да так и не договорил, спохватившись и тут же переведя разговор на что-то совершенно постороннее?

Я отчётливо помнил тот момент — испуг, промелькнувший в его глазах, был самым что ни на есть настоящим… То есть, было что-то, чего он боялся куда больше, чем моего гнева…

Вопросов накопилось столько, что впору было заводить отдельную тетрадь для их учёта вроде тех, что Кузьма вёл для своих изобретений. А ответов не прибавлялось ни на один — только новые и новые громоздились поверх, как поленница, которую забыли вовремя разобрать…

Нет. Отец Евстахий прав, как ни горько было это признавать. Пора возвращаться домой и заниматься собственными делами — деревней, хозяйством, крестьянами… А все эти церковные заговоры, некроманты в дорогих костюмах-тройках и таинственные всадники пусть остаются тому, кому по должности положено это расследовать.

Мне и без того есть чем заняться. Не говоря уже о том, что мой дом — моя крепость. А после знакомства с некромантами из Старой Руссы мне хотелось себя чувствовать именно в крепости.

Решено. Завтра заканчиваю с оставшимися делами, закупаюсь, возвращаюсь в Малое Днище, и пока не разберусь со всеми насущными делами, носа оттуда не высуну.

Приняв это решение — твёрдое и окончательное, — я почувствовал, как напряжение, весь день стискивавшее меня, наконец отпустило, и я провалился в сон едва ли не раньше, чем успел додумать последнюю мысль.

* * *

Утро принесло с собой ворох неотложных дел, и весь мой ночной покой рассыпался в прах, стоило только выйти на порог гостиницы.

Город уже гудел привычной дневной суетой — торговцы раскладывали товар, где-то стучали молотки, скрипели телеги, и после вчерашней тишины лесной дороги этот обыденный шум показался мне почти музыкой.

Первым делом я направился к Тихону Кузьмичу. И располагалась его лавка неподалёку, да и времени прошло немало — если дела идут так же хорошо, как шли с самого начала, у него могла накопиться к выплате мне солидная сумма.

Дела у Брюхова, судя по всему, шли неплохо: Тихон Кузьмич встретил меня с той радушной обходительностью, что появляется у торговцев исключительно при виде прибыльного клиента. Кажется, его даже не расстраивал тот факт, что денег у него после моего визита не прибавится, а вовсе даже наоборот.

— А, ваше благородие! — воскликнул он, отрываясь от какого-то чертежа и поправляя монокль. — Как раз вас поджидал. Ко мне тут третьего дня исправник приходил. Кобуры хочет, для гарнизона. Но хочет скидку большую. Я хотел с вами сначала оговорить это, чтоб вы меня не подозревали в том, что я цену занизил. Вы, ежели хотите, можете сами у него справиться…

Я лишь махнул рукой. На городских заказах много не заработать, но тут дело не в заработке, а в отношении. Упрусь рогом — потом такую цену на порох получу, что мало не покажется. Так что я был заранее готов к любой цене.

К тому же если заказ оптовый, то что-то всё равно в карман упадёт. Так что здесь нужно соглашаться почти на любую цену, о чём я Брюхову и сказал. Тот лишь закивал, подтверждая, что сам думал совершенно о том же, и полез в ящик, чтобы рассчитаться за те заказы, что он успел выполнить за время моего отсутствия.

Он выдал мне причитавшуюся сумму — не бог весть какое богатство, но приятную прибавку к тому, что уже лежало в кошеле от щедрот отца Евстахия, — и, пожав друг другу руки, мы расстались вполне довольные друг другом.

Дальше путь мой лежал на рынок — вместе с Петри, который, к моему удивлению, оказался куда более въедливым и придирчивым покупателем, чем я мог предположить.

Он дотошно осматривал каждый мешок с зерном, запуская в него руку по локоть и растирая пальцами горсть, чтобы проверить на сырость, каждый отрез ткани, придирчиво щупая плотность нити, каждую бочку с солониной, простукивая её костяшками пальцев и принюхиваясь к щели, будто от качества этих закупок зависела судьба целой армии.

Торговец, попытавшийся всучить нам подмокший овёс по цене сухого, наткнулся на такой пристальный, немигающий взгляд сету, что предпочёл сбавить цену вдвое, лишь бы поскорее избавиться от неудобного покупателя.

Впрочем, спорить с методами Петри я не стал — в конце концов, кому, как не охотнику, привыкшему выживать в лесу месяцами, лучше знать, что стоит покупать, а что обернётся выброшенными деньгами?

К обеду мы закупили две полные телеги припасов — зерно, соль, ткани, инструмент, и прочее — и, договорившись с возчиками о доставке, я поспешил на встречу с исправником, назначенную ещё накануне через Сабурова.

* * *

Щукин встречал нас у себя в управе.

Кабинет его мало чем отличался от того, каким я его запомнил в прошлый раз: те же неброские шкафы с бумагами, тот же простой стол без единого лишнего предмета, разве что добавилась стопка каких-то донесений, придавленная сверху чернильницей. Письмо Сабурова, отправленное ещё по дороге в Старую Руссу, он получил и, судя по разложенным на столе бумагам и картам, снова изучал его незадолго до нашего появления, но энтузиазма при встрече исправник не выказал.

— Прочёл я твоё послание, Сабуров, — начал он без предисловий, едва мы расселись на предложенные стулья. — Дело, конечно, серьёзное. Но орда в предместьях Порхова… Веры к тебе у меня достаточно, чтобы не сомневаться в правдивости написанного. Не первый год друг друга знаем, врать тебе смысла нет, да и не в твоих привычках…

— Так в чём же дело тогда? — не выдержал Сабуров.

— Дело в том, что людей у меня нет, — отрезал Щукин, разводя руками с тем видом крайнего сожаления, каким чиновники обычно прикрывают собственную неготовность что-либо предпринимать. — Гарнизон и так растянут по всему уезду тоньше, чем масло по хлебу у нищего. Отправить отряд разбираться, что там творится в лесах да болотах, — значит оголить другие рубежи, а мне за это перед губернским начальством отвечать, не тебе. У меня, если хочешь знать, и без того просьб о подкреплении на три уезда набралось — все жалуются, все просят, а солдат от этого больше не становится. Вылазки экспедиционного отряда всё так же под запретом. И, если я напишу, что кому-то показалось, что где-то бродит ещё одна орда… Ко мне и после донесения о первой с проверкой приезжали, не верили, что такое возможно. Пришлось их возить, показывать, где вы, — исправник бросил на меня взгляд, — трупы зарыли. И то, кажется, до конца не поверили. Сам понимаешь, орда — явление небывалое. И оттого верить в неё не спешат. Особенно в Петербурге. Там у них балы, красавицы, лакеи, юнкера… Мертвяка раз в год видят, и то в диковинку. Где уж думать об ордах?

Я нахмурился. Как по мне, так небывалое явление, наоборот, заслуживало самого внимательного расследования, а здесь — настолько легкомысленное отношение. Даже не верилось…

— И что ты предлагаешь? — Сабуров прищурился, уже, кажется, предчувствуя ответ.

— А предлагаю я тебе, — Щукин посмотрел на него в упор, — съездить туда самому со своей ватагой. Поедете, осмотритесь… Твоим словам я поверю. Это тебе не крестьянин перепуганный… Заплачу, разумеется, не обижу.

Сабуров помолчал несколько секунд, разглядывая исправника с выражением, какое появлялось у него перед тем, как он собирался сказать собеседнику что-то не очень приятное. Однако всё же сдержался, а потом решительно покачал головой.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Мы только что вернулись из дозора, и не самого лёгкого, надо сказать. Люди устали, лошади устали… И отправляться сейчас в новый, да ещё в самые леса да болота… В прошлый раз, когда мы орду разведывать ездили, чем всё закончилось? Тем, что мы с Дубравиным у него в деревне от неё отбивались. Я там, между прочим, людей своих положил! У меня и так едва ли не треть новичков в отряде. Тем более времени с тех пор прошло… Я-то думал, ты хоть почешешься… А ты… — Сабуров лишь махнул рукой. — Просто так, чтобы задницу твою прикрыть, я людьми рисковать не стану. Ни за какие деньги. И не проси.

Исправник, прищурившись, посмотрел на Сабурова.

— Ты же мне сам сейчас про орду говорил. То есть, допустишь, чтоб она незамеченной к городу подошла?

— А ты с больной головы на здоровую не перекладывай! — Дмитрий Александрович поднял руку, и в голосе его прорезались металлические нотки. — Я тебе об орде доложил? Доложил. Подробный доклад направил? Направил. Так что имей в виду, Александр Владимирович, если Порхов сожрут — это будет на твоей совести, не на моей. Своё дело я выполнил: разузнал, донёс, предупредил. Дальше — твоя забота. Я и так рисковал бойцами сверх всякой меры, и рисковать ими ещё раз по твоему поручению не собираюсь. У меня люди, а не расходный материал для казённых нужд.

Щукин долго молчал, разглядывая нас обоих тяжёлым и недобрым взглядом, но возражать не стал. Видно, понимал, что переубедить Сабурова в подобном настроении — дело безнадёжное.

— Что ж, — произнёс он наконец сухо. — Значит, так тому и быть. Город подготовить к осаде я на всякий случай прикажу… Но, Сабуров, от тебя я ожидал другого…

— Как и я от тебя, — пробурчал отставной капитан.

Разошлись мы все не слишком довольные друг другом — Сабуров хмурился, Щукин демонстративно углубился в свои бумаги, не удостоив нас прощальным взглядом. Да и я вышел из управы с тяжёлым, неприятным осадком где-то под ложечкой, будто мы все трое только что подписались под чем-то, последствия чего ещё предстояло расхлёбывать.

С Сабуровым мы распрощались у крыльца управы — коротко и без долгих речей. Настроение у обоих было не из лучших, и особо говорить было не о чем.

— Ну, бывай, Дубравин, — сказал он, крепко пожав мне руку. — Даст бог, свидимся ещё, и, надеюсь, при менее хлопотных обстоятельствах.

— Даст бог, — согласился я, хотя в глубине души сильно в этом сомневался. Точнее, в том, что наши пути ещё пересекутся, я был уверен, а вот в том, что обстоятельства при этом станут менее хлопотными — весьма и весьма нет. Не с нашим везением.

— Если что, весточку присылай, — добавил он, уже отворачиваясь. — Мало ли. Мы теперь с тобой, считай, повязаны одной верёвочкой. Такое просто так не забывается.

Я кивнул, соглашаясь, и на мгновение мне подумалось, что за последние недели этот грубоватый и шумный ватажный командир стал мне куда ближе, чем многие из тех, с кем я прежде водил знакомство в Петербурге, — а таких знакомств, признаться, у меня набралось за годы жизни в столице немало.

Вернувшись в гостиницу, я застал Петри, уже распоряжавшегося погрузкой телег. Сабуров выделил мне в провожатые полдесятка ватажников — для сопровождения телег с припасами до самого Малого Днища, — и, распрощавшись с ним, я вместе с Петри и небольшим обозом двинулся домой.

Путь прошёл на удивление быстро и без единого происшествия — ни мертвяка, ни подозрительной тени в придорожных кустах, лишь привычная дорожная тряска да размеренный скрип телег позади.

Ватажники, приданные мне Сабуровым, оказались людьми немногословными, погода стояла ясная, дорога подсохла после недавних дождей, и уже к вечеру впереди показались знакомые очертания частокола, успевшего сделаться для меня родным зрелищем.

Я даже позволил себе на мгновение расслабиться в седле, предвкушая горячий ужин, баньку и, наконец, спокойный сон в собственной постели, не омрачённый ни тряской дилижанса, ни тревожными мыслями о церковных заговорах…

Однако то, что я увидел, приблизившись к воротам, заставило меня резко натянуть поводья, и всякое благодушное предвкушение испарилось в одно мгновение.

Внутри частокола, прямо на деревенской улице, стояли вооружённые люди — незнакомые, чужие, с саблями и пистолями на виду, не таясь. Одеты они были не по-крестьянски и не по-военному — скорее как какая-то полугородская челядь, приказчики или служащие, привыкшие к оружию, но не носящие форму.

Один из них, стоя лицом к лицу с Ерофеичем, размахивал какой-то бумагой, тыча ею старосте едва не в самый нос, и голос его — резкий, самоуверенный — долетал даже до меня, хотя разобрать слова на таком расстоянии я пока не мог.

Ерофеич стоял напротив, бледный, но не отступающий ни на шаг, — вцепился в полы своего армяка обеими руками, будто это могло послужить ему хоть какой-то опорой, — а вокруг них полукругом сгрудились наши мужики. Хмурые, напряжённые, с тем деланным безразличием, каким крестьяне маскируют готовность к драке — кто с топором в руке, будто бы просто держал его по хозяйской надобности и вот-вот собирался идти колоть дрова, кто с вилами, а кто и вовсе с фузеей.

Я насчитал взглядом человек десять чужаков и вдвое больше наших — расклад, при котором любая случайная искра могла обернуться настоящей резнёй прямо на деревенской улице. И, судя по взглядам крестьян, именно это сейчас и должно было случиться.

Внутри всё разом похолодело, а следом тут же вспыхнуло горячей, злой решимостью. Рука сама легла на эфес сабли, и я пришпорил коня, направляя его прямиком в распахнутые ворота.

Кажется, я вернулся как нельзя более вовремя.