Из особняка убитого некроманта Сабуров выпроваживал меня едва ли не силой.

— От греха подальше, Дубравин, — Ещё не хватало, чтоб лишние вопросы здесь задавать нам начали, — категорично отрезал он, сунув мне в руки флягу. — На-ка, глотни как следует. Да не по чуть-чуть, до дна пей! Ну же!

Я послушно приложился к фляге — коньяк оказался неплохой, крепкий и приятно обжигающий горло, — и, признаться, отказываться от такого предложения у меня не было ни малейшего желания.

Вечер выдался такой, что грех было не выпить, а уж коньяк в подобных обстоятельствах представлялся мне куда более уместным, чем, например, чай или даже Настасьин эликсир, пузырёк которого лежал у меня во внутреннем кармане на всякий случай.

— Вот, хорошо! — оценил Сабуров, когда я вернул ему опустошённую флягу. — О, гляди-ка, аж румянец появился! Теперь у тебя и вид соответствующий, и душок… А сейчас возвращайся на центральную улицу так же, как мы сюда пришли, и дальше уже можешь не таиться. Наоборот, иди так, чтоб тебя приметило побольше народу. Пошатывайся маленько, песни, если охота, мурлычь себе под нос, что-нибудь неприличное выкрикивай… Можешь даже подраться с кем-нибудь. Провинциальный барин, возвращающийся с ночного романтического приключения, — вот кто ты сейчас такой, и никто иначе. Чем больше людей тебя таким запомнят, тем лучше.

Я кивнул, чувствуя, как тепло от коньяка расползается по телу. Сабуров в этот момент повернулся к Петри, всё это время молча стоявшему поодаль.

— А ты, — сказал он охотнику, — наоборот. Крадёшься переулками, в трактир заходишь через чёрный ход. Тихо, как мышь, и чтоб ни одна служанка тебя не увидела.

На слове «служанка» Сабуров сделал многозначительный акцент, и Петри, к моему изумлению, густо покраснел.

— … и если кто спросит, — как ни в чём не бывало продолжил Сабуров, — говори, что барин вернулся под утро, крепко подшофе, и пока не уснул, хвастал пикантными подробностями своих ночных похождений.

Петри буркнул что-то невразумительное и первым скрылся в темноте, а я так и остался стоять с флягой в руке и широкой улыбкой. Стало быть, на амурные похождения нашего скромника-сету не только лишь я обратил внимание.

— Ты, — Сабуров повернулся к Фролу, — возьми кого-нибудь и двигай за исправником. Скажешь ему, что ватага выследила и убила некроманта. Только про вот этого господина — чтоб ни слова! — Сабуров показал на меня. — Сами, всё сами. Понял?

Тот кивнул и выскользнул за дверь.

— Ты что, хочешь, чтобы он сам сюда заявился? — не удержался я от вопроса.

— А то как же, — отозвался Сабуров, оглядывая взглядом разгромленный кабинет. — Мы тут, Дубравин, не честных дворян порешили, а раскрыли заговор, и, вероятно — с участием местного духовенства. Такие дела лучше сразу в открытую вести, а не по кустам прятаться, будто сами в чём виноваты. Потом самим же боком вылезет.

Спорить с Сабуровым я не собирался, он действительно был прав. И теперь стало понятно, почему он решил меня отправить восвояси. Не для того, чтобы присвоить себе все лавры, о чём я, грешным делом, на миг подумал, о, совсем нет!

Просто если вдруг окажется, что нас пытались убить какие-то мелкие церковные чины по собственной инициативе, а сам отец Никифор тут вовсе ни при чём, общаться с церковными дознавателями мне сейчас было совершенно ни к чему.

Мало ли какие вопросы могли бы у них возникнуть при близком знакомстве, а мне сейчас меньше всего хотелось привлекать к себе излишнее внимание церковной братии, даже той её части, что формально числилась на стороне закона.

Работали мы тихо: толстые каменные стены дома заглушили и выстрелы, и звон стали, ни одна собака в округе даже не тявкнула лишний раз, — но просто оставлять всё как есть, растворившись в ночи, было бы попросту неразумно.

Впрочем, как вскоре выяснилось, все эти предосторожности оказались излишними.

Когда исправник узнал, в чём дело, и, подняв в ружьё городскую стражу, городовых и урядников, заявился в церковь, там его встретили лишь полупьяный дьячок да перепуганный служка.

Отца Никифора и остальной братии и след простыл, а во внутренних помещениях отчётливо витал запах горелой бумаги. Церковники испарились, словно их тут и не бывало, оставив после себя лишь жестяное корыто с золой сожжённых документов.

— Дьячок этот, — рассказывал Сабуров, — божится, что ничего не знал, ничего не видел, спал себе спокойно, а проснулся уже от суматохи. Может, оно и правда так — человек-то мелкий, к таким делам его вряд ли подпускали. А вот куда вся остальная братия подевалась в считаные часы, да ещё и бумаги все изничтожив — это, Дубравин, вопрос интересный.

Когда я узнал эти новости, у меня, признаться, глаза на лоб полезли. У Сабурова, впрочем, тоже — я это видел сам, когда он пересказывал мне произошедшее уже позже.

Исправник, чересчур поверив в себя, попытался задержать Сабурова с ватагой до выяснения всех обстоятельств. Но с тем же успехом он мог бы попытаться удержать реку собственными штанами.

— Явился, значит, — рассказывал мне Сабуров, явно наслаждаясь собственным пересказом, — весь важный такой, надутый аки индюк, с двумя урядниками по бокам. Говорит: попрошу вас, сударь, не покидать город до выяснения обстоятельств. А я ему: изволь, братец, письменное постановление, с причиной, с подписью да с печатью — тогда и потолкуем. А без бумаги — какие у тебя, скажи на милость, основания меня удерживать?

Сабуров, по его собственным словам, сразу пошёл в отказ — заявил, что если исправнику угодно его задержать, пусть оформляет все бумаги чин по чину, а без этого никаких законных оснований подчиняться он не видит. Затем напомнил, что находится при исполнении поручения порховского исправника и обязан немедленно вернуться с докладом, а задерживая его, старорусский исправник берёт на себя ответственность за срыв официального дела.

После этого Сабуров добавил жару: сказал, что его люди только что предотвратили опаснейшее злодеяние, разоблачили некроманта и вскрыли связь преступников с местным духовенством, а кто ещё в этом городе замешан — покажет следствие, и именно поэтому он так спешит в Порхов, доложить обо всём как можно скорее.

— А в довершение, — рассказывал он мне, довольно ухмыляясь, — я ему и говорю: мол, ещё ночью отправил в Порхов гонца с подробным рапортом. Так что ежели кому-то… — тут он сделал многозначительную паузу, — очень уж хочется замести следы, то ничего не выйдет.

— А исправник что? — я с наслаждением слушал рассказ, потягивая красное вино. Не крымское, конечно, но тоже достойное. Под увлекательный рассказ — в самый раз.

— А исправник, — Сабуров пожал плечами, — прекрасно меня знает, не первый год знакомы. Законных оснований у него было маловато, а бумагу такую потом перед губернским начальством пришлось бы объяснять — оно ему надо? Да и попытайся он нас силой задержать — тут бы, чего доброго, до крови дошло. Мои-то ребята, сам видел, церемониться не привыкли.

Я живо представил себе эту картину. Ватажники, молча подтянувшиеся ближе, руки на оружии, — и невольно посочувствовал бедолаге-исправнику, оказавшемуся меж двух огней.

— В общем, — заключил Сабуров, — предпочёл он не связываться. Дал нам уйти подобру-поздорову.

Всё это он рассказывал уже в дороге, сидя напротив меня в дилижансе, все места в котором мы выкупили на двоих. Это был единственный способ добраться до Порхова с относительным комфортом, не толкаясь локтями с чужими попутчиками.

Рассудив, что если церковники пошли на крайние меры прямо в городе, страшно даже представить, на что они окажутся способны за его стенами, мы подумали и решили подстраховаться, присоединившись к обозу до Порхова.

Обоз состоял из купцов, почтарей, редких путешественников и прочего люда, кому позарез нужно было попасть в Порхов. Короткого тракта не имелось — очень надеюсь, что исключительно пока не имелось, дорога была длинной и опасной. Вот и сбивались путники в такие караваны, надеясь на безопасность в числе.

Караван оказался внушительным — десятка два телег, гружённых кто рогожными тюками, кто бочонками с солью, кто какими-то ящиками под холстиной, несколько дилижансов, одним из которых мы и завладели, не поскупившись — да ещё с полусотней человек при них, считая возчиков, приказчиков и прочую сопровождающую братию.

Во главе обоза стоял грузный седой купец, явно привыкший командовать не только своим товаром, но и людьми при нём.

Впрочем, ватажников, после того как Сабуров переговорил с купцами, приняли с явным удовольствием — вооружённая охрана в такие времена ценилась на вес золота. Я бы не удивился, узнав, что Сабуров этого самого золота за услуги охраны с них и содрал. Впрочем, это было уже совершенно не моё дело.

* * *

В первый же день пути между нами состоялся серьёзный разговор — на тему, обсуждать которую я, признаться, откладывал бы и откладывал, кабы Сабуров сам не вынудил меня к этому.

— Дубравин, — сказал он, глядя на меня без обычной насмешливости, устроившись поудобнее на противоположном сиденье дилижанса, покачивавшегося на ухабах. — А ты-то сам мне ничего рассказать не хочешь? Ну, например, о том, что произошло там, в кабинете у некроманта, а?

Я промолчал, глядя в окно, за которым проплывали унылые осенние перелески, прикидывая, с чего бы начать. История-то длинная и непростая…

— Ты сам владелец тёмного дара, — произнёс тем временем Сабуров, будто выплюнув слова, которые слишком долго держал за зубами. — Верно?

Отпираться смысла не было — да я и не собирался. Признаться, устал уже носить это в себе безраздельно. Вздохнув, я изложил ему всё как на духу: про случайное пробуждение дара тогда, во время нападения мёртвого волка, про мать и её зловещее наследие, про водителя у частокола Малого Днища и то жуткое ощущение чужого взгляда в самый последний момент боя.

Умолчал лишь о камне, найденном на Ведьмином острове, и о «Некронике» с её архаичным слогом и полезными наставлениями.

А ещё — о ноже некроманта, по тихой грусти утащенном мною из особняка, пока никто не видел, и лежавшем сейчас в моих вещах, замотанным в Настасьины письмена.

Очень уж непростым мне показался этот предмет… Да и отозвался очень знакомым зовом, когда я взял его в руки. В общем, я подумал и решил, что у меня ему будет лучше. А что он такое — это я как-нибудь потом разберусь, на досуге.

Сабуров слушал молча, не перебивая, лишь изредка кивая, и лицо его при этом хранило то же выражение, что и в кабинете убитого некроманта, — смесь потрясения и напряжённой работы мысли, словно он заново перебирал в памяти все наши совместные вылазки, находя им новое, куда более тревожное объяснение.

— М-да, братец… — протянул он наконец, задумчиво покачав головой. — Это многое объясняет. Теперь понятно и как ты деревню отбил, и как водителя убил, когда орда на Днище шла. Медведь, небось, тоже твоих рук дело на самом деле?

Я в ответ лишь улыбнулся и пожал плечами.

— Опасный ты, оказывается, человек, Дубравин, — хмыкнул Сабуров, качая головой.

— Человек — это ключевое слово, — заметил я, глядя ему прямо в глаза. — В отличие от тех уродов, что мы в особняке порешили. — И опасен я только для своих врагов. А ты в их число не входишь.

Сабуров хмыкнул, и что-то в его лице чуть смягчилось.

— Надеюсь, что так будет и впредь, — сказал он. — А то мало ли как оно повернётся…

Дилижанс качнуло на очередном ухабе, и некоторое время мы оба молчали, слушая скрип рессор и стук колёс по разбитой дороге.

— И что теперь думаешь делать? — спросил, наконец, Сабуров.

— Думаю отправиться в Порхов и потолковать кое о чём с отцом Евстахием, — ответил я. — Мне кажется, ему будет крайне интересно услышать мой рассказ обо всём случившемся.

Сабуров чуть прищурился.

— Ты ему доверяешь?

Я задумался на мгновение, прежде чем ответить.

— Пожалуй, что да. Он явно очень непрост, но зла за ним я не чувствую. А с некоторых пор я стал его чуять очень уж остро. И да, раз уж мы заговорили начистоту — отец Евстахий ничего не знает о моей, так сказать, тёмной стороне. И я очень надеюсь, что оно так и останется.

Сабуров кивнул, без малейшего колебания, будто эта просьба была для него самой естественной вещью на свете.

— О чём речь, — сказал он просто. — Без вопросов. Мне и своих секретов хватает, чтобы ещё и твои разбалтывать почём зря.

Он хмыкнул каким-то своим мыслям, поудобнее устроился на сиденье и, кажется, задремал под мерное покачивание дилижанса, а я ещё долго сидел, глядя в окно и размышляя обо всём случившемся.

* * *

Так мы и ехали — перемежая разговоры сном, едой и щедрым принятием на грудь, благо запасы у обоза оказались богатые, а купцы, довольные вооружённым сопровождением, не скупились делиться провиантом с охраной.

Дни тянулись однообразно, дорога петляла через леса и перелески, обоз останавливался на ночлег в наскоро разбитых лагерях, и ватажники, привычные к таким переходам, устраивались с той обстоятельной деловитостью, что отличает людей, для которых подобный быт давно стал второй натурой.

Один раз, на третий день пути, впереди на дороге показались какие-то подозрительные тени, и весь обоз на несколько тревожных минут замер, ощетинившись оружием. Но тревога оказалась ложной — то был всего лишь встречный караван, такой же осторожный и настороженный, как и наш собственный.

Разошлись мирно, обменявшись новостями да предупреждениями о размытых бродах впереди, и ещё с полчаса после этого обоз гудел разговорами, обсуждая, кто больше струсил — наши возницы или встречные.

На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к полудню, впереди, наконец, показались знакомые крепостные стены и башни Порхова.

Я невольно почувствовал, как что-то внутри меня разом расслабилось при виде этих укреплений — словно тело узнало родные места раньше, чем успел это осознать разум. И, поймав себя на этом чувстве, я невольно усмехнулся.

Кто бы мог подумать, что провинциальный уездный городишко однажды станет для меня чем-то вроде дома? Ещё недавно, покидая Петербург и отправляясь в ссылку, я бы решительно не поверил, случись мне узнать, что вид крепостной стены захолустного Порхова однажды вызовет во мне такое облегчение — куда большее, признаться, чем вид самой столицы, случись мне туда вернуться.

Сабуров, заметив моё настроение, тоже выглянул в окно и одобрительно хмыкнул.

— Ну вот и добрались, — сказал он, поправляя перевязь с палашом. — Теперь бы до постоялого двора добраться, а там — банька, добрый ужин, а завтра — разговор с твоим отцом Евстахием. Заждались тебя тут, поди, дела.

Обоз втянулся в широко распахнутые городские ворота, и я, глядя на знакомую суету порховских улиц, подумал, что за последние месяцы моя жизнь превратилась в череду таких вот возвращений — каждый раз с новыми ранами, новыми тайнами и новыми вопросами, ответов на которые становилось не меньше, а всё больше.