До барского дома мы шли молча.

В отдалении догорал постоялый двор, на крышах лежал красный отсвет, от пожара доносились голоса, треск дерева и редкие команды. Пламя теперь не угрожало остальным домам, люди знали, что делать, а потому я позволил себе уйти. Лично мне сейчас там делать нечего. Если Настасья справится с укусом, а ветер не переменится, до утра новых бед можно было не ждать.

Наверное.

Спиридон шагал рядом, придерживая рясу. Как только под ней исчезли тесаки, передо мной снова оказался самый обычный молодой священник — правда, перепачканный сажей и с засохшими брызгами мертвяцкой крови на лице. Впрочем, для Псковской губернии и в этом не было чего-то из ряда вон выходящего, такая уж здесь жизнь.

Мы вошли в дом и поднялись на второй этаж. Едва подошли к кабинету, как откуда-то из темноты вышла Глафира.

— Барин, вы…

Она увидела Спиридона и ойкнула, а лицо её моментально залилось краской. Я только хмыкнул.

Судя по рассказу Ерофеича, Глафира к новому батюшке была весьма неравнодушна, даже бабы деревенские это подметить успели. Да и не только бабы, кажется, вообще вся деревня. Кроме меня, разумеется. Да уж, помещик в собственном доме узнаёт всё последним. Хорошо хоть пока не из церковных записей о венчании…

Я усмехнулся.

— Глаша, мы тут посидим с батюшкой в кабинете у меня. Организуй-ка нам закусочки. На скорую руку, сильно не усердствуй.

— А? — Девушка, наконец, оторвала взгляд от Спиридона. — Да, барин. Сейчас!

Она кивнула так поспешно, что едва не потеряла равновесие, развернулась и побежала к лестнице. На последней ступеньке оглянулась, поймала мой взгляд и тут же скрылась внизу.

Спиридон кашлянул.

— В кабинет, отче, — сказал я, открывая дверь. — Нам, кажется, есть что обсудить.

Я снял с плеча двустволку. Прежде чем поставить её в угол, задержал в руках, повертел, оглядывая. После удара прикладом по морде костяного стража оружие подозрительно затрещало. Очень подозрительно. Однако при беглом осмотре трещины я не увидел. Значит, до утра поживёт. А утром разберусь и с двустволкой, и с пожаром, и со всеми прочими радостями помещичьей жизни…

Спиридон сел на предложенный стул. Я устроился напротив за столом, открыл нижний ящик и достал початый штоф. Тот самый, который каким-то чудом пережил вчерашний вечер. Водки оставалось чуть больше половины. Для откровенного разговора — в самый раз.

Я выставил две рюмки и налил до краёв. Одну подвинул Спиридону, вторую оставил перед собой, после чего пристально посмотрел на гостя.

Священник ответил мне таким же прямым взглядом. Судя по тому, как он покосился на рюмку, пить ему сейчас не то чтоб очень хотелось, но перечить он не стал. Понимал, что это тоже своего рода проверка. Умный. Ну что ж, это уже хорошо. Начни он открещиваться, я бы трижды подумал, прежде чем с ним разговоры дальнейшие разговаривать.

— Ну, за то, что отбились, — я отсалютовал ему своей рюмкой.

Спиридон кивнул. Мы одновременно выпили и почти одновременно поставили рюмки на стол. Водка обожгла горло и горячей волной прошла вниз. Крепка! Пожалуй, поторопился я без закуски пить…

Дверь открылась, будто девка стояла за ней и лишь ждала подходящего мгновения. Глаша внесла блюдо с нарезанными солёными огурцами, салом, хлебом и маринованными грибами. Поставила перед нами, покосилась на Спиридона и снова покраснела.

— Ещё чего-нибудь желаете, ваше благородие?

— Пока нет. Ступай.

Она поклонилась, вышла и осторожно прикрыла за собой дверь.

Я взял ломоть огурца, откусил и продолжил смотреть на Спиридона. Тот помедлил, затем тоже потянулся к блюду. Ел он неспеша, явно ожидая, когда я, наконец, начну разговор.

Я не торопился.

Прожевал огурец, налил ещё по рюмке и подвинул одну к нему. Спиридон посмотрел на водку, на меня, но снова ничего не сказал. Мы снова выпили. На этот раз священник закусил куском хлеба с салом, а я взял гриб, закусил, и, дождавшись, пока Спиридон прожуёт, предложил:

— Ну, рассказывай, отче.

Спиридон изобразил непонимание, причём довольно убедительно. Если бы я не видел собственными глазами, как он разделал костяного стража, может, даже и поверил.

— О чём рассказывать-то?

— А ты не знаешь? — Я хмыкнул и откинулся в кресле. — Ну, давай помогу. Спиридон, я прекрасно понимаю, что Евстахий назначил тебя сюда не просто так. Деревня без священника — плохо. А проблемный барин без соглядатая — совсем нехорошо. Так?

Спиридон молчал, не соглашаясь и не отрицая. Только лицо стало внимательнее. Значит, попал.

— То, что ты не простой поп, я с первой встречи понял, — продолжил я. — Потом посмотрел, как ты держался при нападении по дороге из Порхова. Ну а после сегодняшнего отпираться и вовсе глупо. Я таких бойцов немного видел, а уж среди сельских священников — так и вовсе ни одного.

Говорить о том, что подобные выкрутасы довелось мне наблюдать вообще впервые, а сельских священников я видал ровно одного, да и того в виде призрака, мне показалось несколько неуместным, так что я решил пропустить этот момент.

Он взял огурец, повертел в пальцах, но есть не стал.

— Так вот, Спиридон. Не знаю уж, что напел тебе Евстахий, однако мне скрывать от Церкви нечего.

Ага. Конечно.

Кроме некромантического Дара, камня, этот Дар усиливающего, старинной книги о мертвецах, семейных тайн и всего прочего, что в последние месяцы свалилось на мою голову. Совершенно нечего скрывать. Открытая душа, образец христианского благочестия.

Я взял кусок хлеба, помедлил и отложил обратно.

— Но жизнь здесь такая, что… В общем, имей в виду. Дураком я тебя не считаю и знаю: что ты сегодня видел, то прекрасно понял. А ещё знаю, как ваш брат относится к подобным вещам.

Спиридон положил огурец на край тарелки, хотел что-то сказать, но я не дал.

— Так что говорю с тобой начистоту. Да, Настасья — не просто травница, но ещё и целительница. И порчу мертвяцкую вывести способна, если много времени после укуса не прошло. Но это не означает, что она эту порчу умеет накладывать. На этой девушке у меня вся деревня держится. Она хвори лечит, роды принимает, людей от мертвяцкого яда спасает. И спасла уже не одного.

Я вспомнил Сабурова, лежавшего на лавке с перепуганным видом. Кабы не Настасья, не было бы ни нашего совместного похода, ни Старой Руссы, ни разгромленного логова некромантов. Не говоря уже о том, что и самого Дмитрия Александровича тоже давно бы не было. Но приплетать его к этому разговору не стоило.

Я махнул рукой.

— В общем, девушка под моей защитой. И если хоть один волос упадёт с её головы… Не говоря уже о всяких кострах…

Спиридон прищурился.

Я наклонился к столу, сцепил руки перед собой и посмотрел ему прямо в глаза.

— Места здесь глухие и гиблые, отче. Вон, двое моих людей ни за грош сгинули, а всего-то за грибами пошли. То мертвяки бродят, то разбойники. А то человек в болото зайдёт так, что потом и следов не найдёшь. Понимаешь, Спиридон, о чём я говорю?

Тишина затянулась.

Где-то внизу хлопнула дверь. С улицы донёсся крик. Мы оба прислушались, но тревоги никто не поднимал, а значит, люди просто продолжали разбираться с пожаром.

Спиридон взял штоф и сам налил по рюмке. Затем поднял свою и отсалютовал мне.

Я вскинул бровь, но рюмку взял.

— За то, что отбились! — провозгласил он.

Мы выпили. Спиридон поставил рюмку на стол, закусил тем самым огурцом и посмотрел на меня с невинным выражением.

— Так о чём ты поговорить хотел, Александр? А то я что-то отвлёкся. Задумался.

Я невольно хмыкнул.

Вот и договорились. Ни согласия, ни обещания, ни даже прямого ответа. Но смысл он понял прекрасно и ответил достаточно ясно. Если что-нибудь и случится с Настасьей после нынешнего разговора, искать придётся не в церкви.

— Да где ты так тесаками орудовать навострился, спрашиваю. Я такого в жизни не видал, а повидал немало. Неужто в семинарии?

Спиридон вздохнул.

— Ладно, Александр. По душам — так по душам. Наливай.

Я наполнил рюмки. Третья пошла легче первых двух. Водка уже не обжигала, только тепло разливалось по груди. Спиридон тоже выпил увереннее и сразу потянулся за хлебом.

— Отца Евстахия ты понял неправильно, — начал он, когда закусил. — Да, он действительно направил меня приглядывать за тобой. Помимо основных обязанностей. Только не как соглядатая, а как защитника. У тебя, Александр, дар влезать в неприятные истории. Сегодняшняя ночь это только подтвердила.

Я поднял бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты не понял?

— Если бы понял, не спрашивал бы.

Спиридон придвинул к себе блюдо, выбрал небольшой гриб, повертел его в руках…

— Ты же не думаешь, что мертвяки сами по себе оказались в горящем доме? Или что дом вспыхнул без причины? Их туда привезли. Специально засунули внутрь, подожгли и сделали так, чтобы на свободу они вырвались, когда вся деревня сбежится тушить пожар. Не подоспей мы вовремя, беда была бы великая.

Я нахмурился.

Поразмышлять о пожаре как следует я ещё не успел, однако теперь, когда Спиридон произнёс всё вслух, иначе произошедшее и правда не складывалось.

Кто-то доставил нежить к постоялому двору. И не одного обычного мертвяка, а сразу несколько, откормленных вместе с костяным стражем. Запер их внутри, поджёг постройку и дождался, когда люди соберутся у стен.

Козодоев.

Имя всплыло в голове сразу, само по себе. Вот только как Михал Василич сумел провернуть подобное? Дара у него точно не было — я видел его вблизи и ничего не почувствовал.

А костяного стража не привезёшь на телеге, как телёнка. Он не станет смирно лежать под рогожей, пока возница понукает лошадей. Его сначала поймать нужно, обездвижить, каким-то образом доставить к деревне и запихнуть внутрь.

Козодоевские егеря могли убить двух безоружных крестьян — в этом я почти не сомневался. Но справиться с откормленной тварью? Нет. Слишком уж разная работа.

Или это вообще был привет не из Язвищ?

Старая Русса находилась далеко, но люди, выращивавшие мертвяков и управлявшие ордами, никуда не исчезли. Мы разгромили одно их убежище, сорвали какие-то планы, перебили исполнителей… Но те, кто всё это задумал, остались живы. Так что…

Козодоев? Некроманты? Новый, неизвестный враг? Эх, знать бы… Да, умеешь ты друзей заводить, Александр Алексеевич…

— Александр?

Я поднял глаза. Спиридон наблюдал за мной, держа недоеденный гриб.

— Задумался.

— Вижу.

— И кто это сделал, по-твоему?

— Откуда ж мне знать? Я только сказал, что мертвяки не сами туда забрались.

Он, наконец, съел гриб. Я потянулся к штофу, но Спиридон меня опередил и наполнил обе рюмки.

— По секрету скажу. Отцу Евстахию ты нравишься, — произнёс он.

Я едва не расплескал водку. Вот это номер!

Спиридон усмехнулся.

— Да. И ему не хотелось бы, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Вот он и убил сразу двух зайцев. Или даже трёх. И священник теперь в деревне есть, и присмотреть за тобой есть кому…

Он замолчал, покрутил рюмку по столу, потом добавил:

— И мне помог.

— Что ты имеешь в виду?

Спиридон некоторое время сидел молча. Потом поднял свою рюмку и выпил, не дожидаясь меня. Поставил её на стол, не закусил и провёл ладонью по лицу.

— Я в монахи постричься с отрочества готовился, — начал говорить он, и голос его стал тише и глуше.

Так говорят, когда хотят рассказать что-то не очень приятное. Ну, или не хотят, но приходится.

— Так уж вышло, — продолжал он, — что сирота я и воспитывался при церкви. Видел чуть больше, чем другие, знал больше, подмечал… И тем, что видел, всегда восхищался. Монахи-то разные бывают, знаешь ли.

— Знаю уже, да. Как понимаю, восхищался ты не теми, что челом бьют круглые сутки да молитвы читают, а теми, что с фузеями ходят и клинками машут. Как ты примерно.

Спиридон усмехнулся в ответ.

— Правильно понимаешь. Когда мертвяцкий мор пошёл, таких ещё больше понадобилось. Чтобы род человеческий защитить и не дать мёртвым по земле скитаться да от живых есть. Туда-то я и готовился. Учился, службу нёс, воинскую науку постигал. Оставалось совсем немного — обеты принести да постриг принять.

Он снова замолчал. На этот раз пауза вышла иной. Не осторожной, как в начале разговора, когда каждый из нас пытался понять намерения другого. Спиридон смотрел в стол, но, кажется, видел сейчас совсем не блюдо с огурцами.

— Да случилось так, что встретил я девушку.

Он откинулся на спинку стула и поднял взгляд поверх моей головы. Лицо у него смягчилось, а затем сделалось печальным. Я не перебивал.

— Глянулась она мне сильно, — продолжил он наконец. — А я — ей. Дочерью приходского священника была. Я поначалу и сам не знал, что делать. Столько лет к одному готовился, считай, всю жизнь. А потом встретил её — и всё. Какой уж тут постриг?

— Понимаю, — негромко сказал я.

— В общем, отказался я. Решил в миру жить и приход принять. Мне, хвала Господу, пошли навстречу. С её отцом поговорили, потом с начальством церковным… Вскоре мы обвенчались, а я получил назначение диаконом в их приход. Когда-нибудь должен был и сам его возглавить. Выглядело всё так, будто счастье я своё за бороду ухватил, — медленно проговорил он. — Служба есть. Жена рядом. Дом обещали поставить. Детей хотели…

Он оборвал себя, сжал губы и несколько раз провёл большим пальцем по краю рюмки.

— Пока беда не случилась. Мертвяки напали на деревню. И…

Спиридон снова замолчал.

Я уже знал, чем закончится рассказ. И немного жалел о том, что вывел Спиридона на откровенность. Однако ему, очевидно, и самому нужно было выговориться. Устал он всё это внутри носить.

Спиридон резко взял штоф, налил себе до краёв и выпил, не дожидаясь меня. Рюмка звякнула о стол.

— И стал я вдовцом.

В кабинете сделалось тихо.

Я не знал, что сказать. Соболезнования уже приносил, причём после того, как сам же и влез с расспросами о матушке.

Повторять сейчас те же слова не хотелось. Пустыми они были и ничего не значащими по сравнению с его трагедией. Впрочем, кажется, Спиридон и не ждал от меня сочувствия. Он сидел, положив ладони на стол, и тяжело дышал. Водка, наконец, взяла своё: лицо раскраснелось, в глазах появился блеск, но голос, когда он продолжил, оставался ровным.

— Натворил я после этого глупостей много, Александр. Очень много. И ничего хорошего меня бы не ждало, кабы не отец Евстахий. Он меня, можно сказать, второй раз подобрал и около себя пристроил.

Имя церковника Спиридон произнёс с таким уважением, какого я от него раньше не слышал.

— Когда в себя пришёл, снова захотел постриг принять. Весь свет мне тогда не мил был. Что в миру делать? Ради чего? А Евстахий попросил обождать. Не запретил, не стал отговаривать. Просто сказал: «Погоди». Как чувствовал.

Спиридон взял огурец, откусил, поморщился и положил остаток обратно.

— А потом он направил меня сюда. В Малое, значит, Днище. Сказал, что здесь и дурь мою молодецкую, случись чего, будет где выплеснуть, и раны душевные залечить. На испытание, значит. Если не справлюсь или сам не захочу — постриг принять всегда успеется. А если всё хорошо будет, то, может, и незачем.

Он ненадолго замолчал.

— А что до травницы твоей… О Церкви ходят разные слухи, но не надо думать, что мы все звери какие-то. Никто не станет без вины человека жечь. Может, раньше так и бывало, но сейчас не те времена. Если человек вреда не приносит, а, наоборот, добро творит, никто его на костёр не потащит.

— Хотелось бы верить, — пробормотал я. — Очень хотелось бы.

Спиридон посмотрел на меня серьёзно.

— Ничего с ней не случится, Александр. Дальше меня знание о её умении не уйдёт. Я вижу, что ты и сам человек неплохой. Неприятный временами, дерзкий, скрытный, пьёшь, ругаешься много…

— Ну спасибо, — скрывался я.

— Но не плохой, — упрямо закончил он. — И укрывать ведьму ты бы не стал. Так что — не переживай о травнице. Беду ей просто так делать не в моих обычаях.

Он опять посмотрел в сторону, помялся, затем взял пустую рюмку, словно хотел выпить, обнаружил, что в ней ничего нет, и продолжил, уже чуть тише.

— Кроме того… Настасья эта страх как на жену мою покойную похожа. Я её в первый раз увидел — так и замер. Думал, видение мне явилось. Может, в какой-то мере так и было, — продолжил Спиридон. — Не знаю. Похожи они очень. Только жена моя помягче была. Вот. Так что не беспокойся, ничего дурного с Настасьей не случится.

Он помолчал, потом неожиданно улыбнулся.

— Нравится мне этот приход. Я, наверное, и дальше здесь останусь.

Я кивнул, усмехнувшись.

— Что ж, я рад, что мы всё выяснили. Предлагаю за это и выпить.

Спиридон махнул рукой: мол, наливай.

В штофе оставалось на две рюмки и ещё немного. Я разлил водку по рюмкам, поднял свою, но выпить мы не успели.

В дверь постучали.

Стучала Глафира осторожно, однако ответа дожидаться не стала. Дверь приоткрылась, в щели появилось её лицо.

— Ваше благородие, вы не гневайтесь только. Там внизу этот, страшный, ломится…

— Кто?

— Григорий! — вспомнила она. — Во. Я ему сказала, что вы заняты, а он утверждает, будто нашёл такое, что вам прямо сейчас видеть надо. И денщик ваш с ним, Петри. Тоже говорит, надо бы вам посмотреть.

Ну, раз и Петри считал, что дело не терпит до утра, значит, действительно придётся идти. Просто так он меня бы дёргать не стал.

Я вздохнул.

— Скажи, сейчас выйду.

Глафира кивнула, снова посмотрела на Спиридона и прикрыла дверь.

Я поднял рюмку.

— Ну, давай по последней. Кажется, дела мои на сегодня ещё не закончились. А ты иди отдыхай. Славно сегодня поработали.

Спиридон взял свою рюмку.

— И это… — Я задержал руку. — Спасибо, Спиридон. Если бы не ты, прикончила бы меня сегодня та тварь…

Священник усмехнулся.

— Не изволь беспокоиться. Я этих тварей поклялся изводить везде, где только увижу. Так что, случись что, можешь на меня рассчитывать.

Мы выпили. Я поднялся и принялся вооружаться. Взял двустволку, снова прицепил саблю и открыл дверь. Спиридон поправил рясу, проверил, как лежат под ней ножны, и вышел следом.

М-да. Поспать мне сегодня как следует, явно не удастся.

Интересно, что же там такое отыскал Григорий?