Мы с Петри вылетели из дома и помчались по улице к воротам.

Спать в деревне уже никто не собирался. Колокол надрывался так, будто хотел разбудить весь Порховский уезд, а из изб выбегали люди, на ходу натягивая рубахи, сапоги и кафтаны. В окнах горел свет, по улице метались тени, орали женщины, лаяли немногочисленные наши собаки.

Впереди полыхало.

Каркас большого дома уже был возведён, оставалось достроить стены второго этажа и накрыть стропила крыши. Плотники ещё не успели настелить полы и поставить перегородки, не было ещё ни дверей, ни ставней, ни печей, но в общие черты постоялого двора были вполне узнаваемыми.

Сейчас он горел так, будто его облили маслом.

Огонь вырывался из оконных проёмов, полз по стенам и плясал на стропилах крыши. Сухие доски трещали, сыпали искрами, а ветер относил их в сторону поля. Я выругался. Не хватало ещё, чтоб соседние дома занялись!

Возле колодца уже толпились люди. Мужики вырывали друг у друга ведра, кто-то пытался бежать с двумя сразу, расплёскивая воду себе на ноги, кто-то орал, чтобы не толкались. Получалось шумно, бестолково и почти бесполезно.

— Цепочкой становись! — заорал я ещё на бегу. — От колодца до пожара! Пустые вёдра обратно по другой руке! Не толпиться, не толпиться, мать вашу!

Меня услышали не все, но Петри повторил распоряжение, потом ещё кто-то передал его дальше… Ерофеич выскочил из толпы с непонятно откуда взявшейся жердью и принялся расставлять людей, подкрепляя мои указания тычками в спины.

— Бабы к колодцу! Мужики ближе к огню! Васька, не туда встал! Пустые обратно передавай, а не под ногами бросай! Федот, ты глухой, что ли? Барин велели цепочкой!

К колодцу потянулась неровная живая цепь. Первое ведро пошло из рук в руки, за ним второе, третье. Я подхватил одно из них у растерянного парня, плеснул воду на горящую стену и тут же понял, что толку от этого немного. Вода зашипела, на мгновение сбила пламя, а затем доски занялись снова.

— По краям, по краям сбивайте! — крикнул я. — Не давайте дальше разойтись!

Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять, что постройку спасти не удастся. Сейчас оставалось только сделать так, чтоб огонь не разошёлся дальше по деревне… Ну и чтоб мужики не погорели. Постоялый двор мы отстроим заново, а вот людей уже не вернуть.

М-да, каким же мудрым оказалось решение ставить постоялый двор в стороне от других изб…

От жара горело лицо. Я отступил, прикрыл глаза локтем и снова рванулся вперёд, когда ко мне попало следующее ведро. Рядом работал Петри. Он плескал воду коротко, целясь туда, где огонь только начинал лизать дерево, а не в середину пылающей стены. Соображал даже сейчас.

Мужики передавали вёдра, ругались, кашляли от дыма. Бабы возле колодца крутили ворот, не давая цепи остановиться. Кто-то приволок длинный багор и попытался сорвать горящую доску со стены. Доска рухнула рядом, рассыпав целый сноп искр, и едва не подпалила ему рубаху.

— Не лезь под стену, дурень! — рявкнул я. — Хочешь, чтобы на тебя всё рухнуло?

Мужик отскочил.

Я вылил очередное ведро, повернулся за следующим — и в этот момент внутри дома что-то ударило в стену.

Доски вздрогнули.

Я замер, не сразу поняв, что именно услышал. На пожар было непохоже. Горящее дерево трещит, лопается, падает… Но это был именно удар. Будто кто-то разогнался внутри и с размаху врезался в стену…

Неужели внутри были люди?

Или… Или не люди?

— Назад! — крикнул я, потянувшись Даром к горящему зданию и почувствовав в огне ещё более яркое пламя — исходящее от мертвецкого разума.

Твою ж… Да как это вообще?

И в этот момент раздался новый удар. Сразу несколько досок вылетели из стены, завертелись в воздухе и рухнули в нескольких шагах от людей. Из пролома вырвался огонь, а следом показалась огромная когтистая лапа, скребанула по краю, выломала ещё кусок стены, и наружу протиснулся…

Костяной страж!

Тварь была чуть меньше той, что встретила меня в доме на Ведьмином острове, и немного пожиже костяного стража из свиты водителя. Но лишь немного. Раздутые плечи бугрились перекрученной мускулатурой, а шея и загривок были закрыты бурыми хитиновыми пластинами, заходящими одна на другую. Костяного гребня на голове не было, зато лоб покрывала сплошная раковина, из-под которой багровыми угольками светились маленькие глаза. Чёрные когти на руках достигали в длину едва ли не ладони.

Огонь уже добрался и до неё. Кожа на боку обуглилась, из трещин в хитине шёл дым, но тварь этого, разумеется, не замечала. Она выбралась из пролома, встряхнулась, разбрасывая горящие щепки, и увидела людей.

Цепочка рассыпалась.

Кто-то закричал. Вёдра полетели на землю, люди шарахнулись в стороны… Но медленно, слишком медленно.

Тварь прыгнула.

Мгновение назад она ещё стояла у стены, а через миг уже сбила с ног запоздавшего крестьянина. В огненном отсвете мелькнула когтистая лапа, и голова мужика отлетела прочь.

Проклятье!

Я ударил в тварь сырой силой, не пытаясь замедлить её или подчинить. Невидимый удар пришёлся чудовищу в голову, тварь дёрнулась, пошатнулась, и на миг замешкалась. И тут же один из крестьян с криком обежал тварь и с размаху всадил ей в спину вилы.

Зубья скользнули по хитину, один сломался, два других вошли между пластинами. Мужик навалился на древко всем телом, пытаясь удержать чудовище, и даже успел крикнуть что-то торжествующее…

Рано радовался.

Тварь взревела, выгнулась и одним движением отшвырнула его вместе с вилами. Крестьянин пролетел несколько шагов, ударился о землю, перекатился и остался лежать. Живой или нет — разбираться было некогда.

Я вскинул двустволку.

Два выстрела почти слились в один. Чудовище качнулось. Хитин на груди разлетелся, из-под него брызнула бурая жижа. Второй заряд ударил в щёку, вырвал кусок плоти, но особого вреда не причинил. Голова дёрнулась, тварь отступила на шаг и дёрнула башкой, нацеливаясь на меня.

Ну конечно. Застрелить её на месте было бы слишком просто. Не с моим везением.

В этот момент позади чудища с грохотом обрушилась часть стены, и из объятого пламенем дома один за другим полезли мертвяки.

Да откуда вы тут взялись вообще?

Я ударил по ним наотмашь, пытаясь не подчинить, а хотя бы оглушить, сбить с шага — камня у меня с собой не было, а без него тонкие манипуляции с Даром давались мне тяжеловато.

Один мертвяк рухнул, приняв на себя большую часть удара, второй замер, но остальные бросились на крестьян. И защищать их мне было некогда.

Костяной страж опять тряхнул головой и бросился на меня.

Когти распороли воздух там, где мгновение назад находилось моё лицо. Я ушёл в сторону, перехватил ружьё за стволы и ударил тварь прикладом по морде. Та, разумеется, даже того не заметила, а вот дорогущая двустволка как-то подозрительно треснула.

Вокруг царил кавардак: трещали доски в огне, грохали мужицкие фузеи, что-то пронзительно орал на одной ноте Ерофеич… Но мне было не до того. Тварь медленно шла на меня, пытаясь прижать к забору.

Собрав остатки Дара, я ещё раз ударил по костяному стражу, но тот даже не покачнулся. А вот меня неслабо зацепило отдачей. Перед глазами потемнело, земля под ногами закачалась, и я, не удержав равновесия, упал на колено.

Тварь будто только этого и ждала. Взревев, она вскинула лапу и размахнулась.

Ну, всё. Прощай, Дубравин…

Тёмная фигура метнулась к чудищу откуда-то сбоку, подпрыгнула и обрушила на костяного стража сильный удар. Тварь заревела так, что заложило уши, а лапа дёрнулась и повисла, удерживаясь лишь на полоске разрубленных мышц. Я качнул головой, пытаясь осмыслить увиденное, прищурился, и с губ сорвалось удивлённое ругательство.

Позади твари стоял Спиридон.

На священнике была коротко подпоясанная ряса, а в руках — два одинаковых охотничьих тесака: широкие, тяжёлые, длиной почти в локоть, чуть изогнутые к острию. Не сабли и не кинжалы — оружие, которым удобно и колоть между пластинами, и рубить кость. Что батюшка только что и продемонстрировал, практически отрубив стражу лапу. Откуда он достал свои тесаки, я даже не заметил. Судя по тому, как ряса лежала вдоль бёдер, узкие ножны прятались под ней с каждой стороны.

Вот этого ничего себе боевой поп!

Вопросов к отцу Спиридону у меня становилось всё больше…

Чудовище оценивало обстановку не больше секунды — а потом развернулось и бросилось на Спиридона. Вот только он был готов к этому.

Сместившись в сторону, он пропустил здоровенную тушу мимо, изогнулся и ударил её тесаком в бок. Клинок вошёл под нижнюю пластину, священник тут же выдернул его, развернулся и оказался позади чудовища.

Двигался он странно. Как по мне — слишком легко для человека с двумя тяжёлыми клинками. Ни одного лишнего шага, ни одного взмаха впустую. Поворот, уклонение, удар — всё перетекало одно в другое, будто он не дрался, а исполнял хорошо разученный танец.

Тварь взмахнула уцелевшей рукой. Спиридон пригнулся, пропустив когти над головой, шагнул внутрь размаха и рубанул тесаком по задней стороне колена.

Чудовище захрипело и припало на одну ногу, а Спиридон уже был сбоку, снова переходя в атаку. Первый тесак отвёл когтистую лапу, второй взлетел снизу и вошёл в плечевой сустав. Священник рванул оружие на себя — и вторая верхняя лапа чудища повисла плетью.

Тварь дёрнулась всем телом, попыталась ударить священника плечом, чуть не придавив Спиридона к земле, но тот перекатился у неё под боком, вскочил на одно колено и с разворота подрубил оставшуюся ногу.

Чудовище рухнуло.

Колени ударились о землю, тяжёлая туша качнулась вперёд. Тварь разинула пасть, пытаясь достать человека зубами, но Спиридон уже выпрямился у неё за спиной.

Оба тесака описали короткие полукружья. Первый клинок вошёл в щель под затылочной пластиной, второй ударил рядом, углубляя разрез. Спиридон развернулся всем корпусом и довершил движение одним страшным рубящим ударом.

Голова костяного стража отделилась от шеи и покатилась по земле. Тело ещё несколько мгновений стояло на коленях, а потом завалилось набок.

Спиридон отскочил, быстро огляделся и повернулся ко мне:

— Живой, Александр? Не зацепила?

Я сумел лишь что-то невнятно промычать, ошарашенный показанным представлением. Правда, тут же взял себя в руки и кивнул.

— Нормально. Не зацепила.

Однако…

А ведь многих талантов человек, этот наш новый батюшка. Он, оказывается, не только отлично читает проповеди, походя влюбляет в себя всех незамужних девок, но ещё и с мертвящими откормленными умеет в одиночку справляться! Причём так буднично и непринуждённо, словно по воскресеньям между заутреней и обедней рубит их по дюжине-другой.

Сбросив оторопь, я перезарядил ружьё и выпрямился, вжимая приклад в плечо.

Хватит пялиться на Спиридона, как Глафира у колодца. Действовать пора!

Справа закричал человек.

Мертвяк догонял крестьянина, прихрамывая на обгоревшей ноге. Расстояние быстро сокращалось. Мужик оглянулся, споткнулся, рухнул на колени…

Выстрел.

Голова непокойца разлетелась брызгами. Тело сделало ещё два шага и рухнуло рядом с крестьянином.

Я повернулся. Второй мертвяк лез на Петри, отбивавшего бабу от клацающей зубами твари. Я сместился, прицелился и выстрелил. Мертвяк дёрнулся и упал, а я забросил разряженное ружьё за спину и выхватил саблю.

Дальше всё смешалось.

Из горящего дома выбрались ещё два мертвяка. Один уже полыхал целиком, зато второй почти не пострадал и двигался быстро — должно быть, успел неплохо откормиться. На него бросились двое крестьян. Первый принял мертвяка на вилы, удерживая его, второй подрубил ноги топором, и следующим ударом раскроил череп.

Спиридон рубился где-то рядом. В огненном свете мелькали его тесаки, широкие рукава рясы развевались при поворотах. Обычным мертвякам против него не хватало ни скорости, ни силы. Один лишился рук, второму клинок вошёл под подбородок и вышел из темени, а третьему священник снёс голову, даже не остановившись.

Мне достался горящий.

Тварь кинулась, размахивая руками. Я отступил от огня, пропустил её мимо и рубанул по шее. Сабля вошла глубоко, но застряла в позвонках. Мертвяк развернулся, едва не обняв меня горящими руками — и я ударил сапогом ему под колено.

Тварь рухнула. Я выдернул клинок и рубанул снова. На этот раз голова отделилась от тела. Я пинком отправил её в огонь и огляделся.

Сражаться было уже не с кем.

На земле лежала обезглавленная туша большого чудовища. Вокруг валялись мертвяки поменьше: порубленные, простреленные, заколотые вилами. Некоторые ещё дёргались, но крестьяне быстро проходили между телами и добивали тех, у кого оставалась целой голова.

С момента, когда рухнула стена и наружу полезли непокойцы, прошло не больше пары минут. Мне же показалось, что за это время успела закончиться ещё одна небольшая война.

— Все живы? — спросил я, вытирая кровь под носом.

Голос прозвучал сипло и слишком тихо. Пришлось повторить громче:

— Если никто не пострадал — хватаем вёдра и продолжаем! Пожар никуда не делся! Если загорятся соседние избы, никому мало не покажется! Здесь тушить уже нечего, следите, чтоб огонь дальше не перекинулся. Это… Пусть горит уже. Всё равно ничего не сделаем…

— Но как же, барин… — пробормотал кто-то из мужиков. — Сгорит ведь.

— Уже сгорел. Людей угробить хочешь вместе с ним? Разбирайте всё, что может заняться по краям. Следите за искрами. Если ветер повернёт к избам — крыши поливать. А сюда больше никто не лезет.

— Жалко же…

— Новый построим.

Сказать это оказалось легче, чем принять.

Постоялый двор ещё не принёс мне ни копейки, зато уже успел сожрать лес, работу плотников, гвозди и немало денег. Теперь всё это превращалось в пепел прямо у меня на глазах. Предстояло снова валить деревья, сушить, тесать, собирать людей, отрывая их от прочих работ…

Но построить постоялый двор заново можно. А вот людей новых не вырастишь за пару сезонов. Так что…

— Плевать на дом, — сказал я. — Люди важнее. Выполнять!

— Барин! — послышалось сзади. Я обернулся и заковыристо выругался. Ругательство получилось длинным и не очень приличным, но происходящее вполне его заслуживало.

Возле одного из упокоенных мертвяков стояли на коленях двое мужчин. Между ними сидел ещё один крестьянин — белый как мел, с вытаращенными глазами. Он прижимал ладонь к предплечью, а между пальцами текла кровь.

Я подошёл поближе, уже зная, что увижу, посмотрел внимательнее и выругался снова.

Мертвяк успел прокусить мужику руку почти до кости. На коже темнели рваные полукружья зубов, края раны уже начали наливаться нехорошей синевой.

Люди вокруг отступили.

Спиридон посмотрел на крестьянина и нахмурился. Совершенно машинально он шагнул вперёд и поднял тесак.

— Стоять! — рявкнул я.

Спиридон замер и недоумённо посмотрел на меня.

— Да куда же стоять? Перекинется скоро!

Я стиснул зубы.

— Не перекинется.

— Как так?

— Вот так. Хватай его, потащили.

— Александр…

— Живо!

Несколько мгновений он продолжал смотреть на меня, потом всё-таки опустил оружие. Вытер оба тесака о лохмотья мертвяка и спрятал под рясу.

Я подхватил укушенного под одну руку, Спиридон — под другую.

— Барин, — пролепетал крестьянин. — Не надо… Я сам… Вы того… Сразу лучше. Пока я ещё…

— Закрой рот, — сказал я. — Береги силы, они тебе ещё понадобятся.

— Да как же…

— Молчи, кому говорят!

Крестьянин попытался идти, но ноги его уже не держали. Пришлось почти волочить его. Спиридон хмурился, однако вопросов больше не задавал.

В доме у Настасьи горел свет. Ну ещё бы! Колокол только мёртвый не услышал… И то, смотря какой. Я мрачно усмехнулся собственной шутке и повернул к крыльцу. Укушенный уже почти не переставлял ноги, голова болталась, дыхание стало частым и хриплым. Я поднялся на первую ступеньку, собираясь постучать ногой, но дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Настасья.

Волосы были кое-как собраны, поверх рубахи наброшен шерстяной платок. В руке девушка держала лампу. Увидев меня и обмякшего крестьянина, она открыла рот:

— Александр Алексе…

Потом заметила Спиридона и замерла.

Священник тоже остановился как вкопанный, пожирая девушку взглядом.

Настасья побледнела. Взгляд упал на перепачканное сажей лицо, на распятие поверх рясы, сместился на меня… В глазах девушки был явно виден испуг.

Ну ещё бы.

Я вздохнул.

— Не бойся, — сказал я. — Покусанный у нас. Потом всё объясню.

Настасья перевела взгляд на раненого, и тут же лицо её изменилось. Она поджала губы, подняла лампу выше и отступила с прохода.

— Заносите.

Мы втащили мужика в избу. Настасья одним движением смахнула со стола какие-то горшки и склянки, расстелила на лавке чистое полотно и указала туда.

— Кладите. Осторожнее с рукой.

Крестьянин застонал, когда мы опустили его на лавку. Глаза уже закатывались, на лбу проступила испарина.

Настасья разрезала рукав маленьким ножом, взглянула на рану и тут же потянулась к стоявшей у стены корзине.

— Всё, уходите.

— Может… — начал я, но девушка тут же прервала меня, рявкнув не хуже, чем я несколько минут назад на Спиридона.

— Я сказала: уходите!

Она почти вытолкала нас за дверь. Та захлопнулась с таким грохотом, что Спиридон вздрогнул. Изнутри лязгнул засов.

Несколько мгновений мы молча стояли на крыльце.

Вдали полыхал постоялый двор. Над деревней всё ещё стоял красный отсвет, слышались крики людей и треск рушащихся стен. Спиридон смотрел на закрытую дверь. Потом медленно повернулся ко мне.

— Это что сейчас было?

Я не ответил.

Сил лгать уже не оставалось. Да и поздновато было. Спиридон увидел Настасью, увидел укушенного, которого я не позволил ему добить, и очень скоро увидит того же мужика живым. Если, конечно, всё обойдётся. Теперь уже отмалчиваться и изображать неведение не получится.

Да и вообще — сколько можно?

Я тяжело вздохнул.

— Пойдём, Спиридон. Кажется, настало время нам с тобой потолковать по душам.

И, не дожидаясь ответа священника, тяжело зашагал к барскому дому.

Через некоторое время за спиной послышались шаги, Спиридон догнал меня и молча зашагал рядом. Я бросил взгляд на его непроницаемое лицо и снова вздохнул.

М-да. Кажется, эта ночь только начинается…