Тела мы забрали с собой.

Можно было оставить их в лесу, вернуться в деревню и прислать людей с телегой. Так было бы разумнее. До Малого Днища почти час пути, оба мертвеца — мужики крепкие, тяжёлые, а у нас ещё оружие… Вот только бросить их где-нибудь под елью, одних, на ночь, мне почему-то показалось предательством.

Так что мы взвалили тела на плечи и потащили.

Первые несколько сотен шагов я ещё держался. Потом мёртвый вес начал тянуть назад, ноги стали цепляться за корни, а ветви будто нарочно хлестали по лицу. Приходилось останавливаться, перехватывать свою ношу и снова брести вперёд. Петри было не легче. Он сопел, временами тихо ругался на своём языке, но помощи не предлагал и сам её не просил.

Обратно мы шли значительно дольше.

Когда впереди, наконец, посветлело и между деревьями показалось поле, рубаха у меня промокла насквозь, руки дрожали, а ноги сделались ватными. До ворот оставалось всего ничего, но именно эти последние сажени показались самыми долгими.

На чернеющей над частоколом вышечке шевельнулась фигура дозорного.

— Барин возвращается! — радостно заорал он. — Отворяй!

Потом пригляделся и умолк.

За воротами заскрипели брусья. Створки распахнулись, и я увидел едва ли не всю деревню. Мужики, женщины, ребятня — все стояли во дворе, теснились возле изб, выглядывали из-за чужих плеч. Наверное, ждали нас с той самой минуты, как мы ушли. Лица людей, глядящих с радостью и надеждой потускнели, когда крестьяне разглядели нашу страшную ношу. По толпе пронёсся шепоток.

Мы прошли внутрь и опустили тела посреди двора. Я едва сумел разогнуть спину и с трудом поднял глаза на Ерофеича. Староста стоял ближе всех, теребил в руках шапку и смотрел на Федькино лицо.

Почему-то я чувствовал себя виноватым. Глупость, конечно. Запрет выходить за частокол без меня я установил не для красоты. Мужики его нарушили и отправились в лес по грибы. Я в это время находился в отъезде и помешать им никак не мог.

Но легче от этого не становилось.

Несколько минут во дворе царила тишина. Слышно было, как переступает копытами лошадь возле коновязи да где-то за избами надрывается петух, решивший, что вечер — самое подходящее время поприветствовать новый день.

Ерофеич первым пришёл в себя. Перекрестился, приблизился и осторожно откинул край разрезанной рубахи Фёдора. Посмотрел на разбитое лицо, на изломанные пальцы, потом перевёл взгляд на пулевую рану второго мужика…

— Батюшки святы… — пробормотал он. — Барин… Это ведь не мертвяки их, получается?

— Не мертвяки, — выдавил я.

Тишина продержалась ещё несколько мгновений, после чего двор разом загомонил. Откуда-то из-за спин вырвалась молодая девка, бросилась к Фёдору и рухнула рядом с телом на колени. Завыла, прижалась к его груди, принялась гладить по волосам и раз за разом повторять его имя.

Насколько я помнил, жены у Федьки не было. Стало быть, успел здесь сойтись с кем-то близко. Начал устраивать жизнь на новом месте, присмотрел девицу, может, уже и свадьбу задумал… А теперь вот. Лежит посреди двора с перерезанным горлом, а невеста голосит над ним, руки заламывая…

Проклятье.

Я тяжело вздохнул и обвёл взглядом толпу. Хотелось рассказать людям о следах, о пятерых всадниках. Назвать имя Козодоева. Пусть знают, кто виноват, пусть ненавидят его так же, как сейчас ненавидел я. Вот только доказательств у меня не было. Одни следы, обрывки догадок и уверенность, которую к делу не пришьёшь.

И два тела, лежащие на земле.

— Послушайте меня, — сказал я.

Гомон начал стихать. Кто-то всё ещё шептался, девица продолжала плакать над Фёдором, но люди повернулись ко мне.

— Вот что бывает, когда запреты нарушаются. Если я говорю, что делать чего-то нельзя, это не потому, что я самодур. Это значит, что вам может грозить опасность. Я не могу запереть вас всех по избам и водить за руку каждого, кто решил прогуляться за частокол. Но если велено за ограду не выходить — значит, не выходить. Надеюсь, впредь такого не повторится.

Сказал — и сам поморщился. Слова были правильные и нужные, люди должны понимать, что в деревне имеются правила и нарушать их нельзя. Вот только говорить всё это над двумя мертвецами оказалось препогано.

Я вздохнул, отвернулся и направился к барскому дому. Толпа передо мной молча расступалась. Никто не пытался остановить, никто не задавал вопросов. Даже Ерофеич промолчал, хотя по его лицу было видно, что вопросов у него накопилось немало.

И правильно. Сейчас я всё равно не смог бы на них ответить.

Войдя в кабинет, я захлопнул дверь сильнее, чем требовалось, сорвал с себя сюртук и швырнул в угол. Сюртук шлёпнулся о стену и сполз на пол. Получилось не особенно внушительно. Тогда я пнул дверь кабинета, повернулся и с оттяжкой ударил кулаком в стену.

Боль прострелила пальцы до самого запястья.

— Сука! — прорычал я и ударил снова.

На этот раз боль оказалась сильнее. Стене же, судя по всему, было всё равно.

В коридоре послышались торопливые шаги. В дверях появилась Глафира. Увидела валяющийся сюртук, меня с занесённым кулаком и испуганно ойкнула.

— Барин, вы…

— Пошла вон!

Глаша исчезла так быстро, будто её сдуло. Я постоял ещё немного, тяжело дыша и разглядывая содранные костяшки. Потом пнул ножку кресла. Кресло отъехало на пол-аршина, а я окончательно убедился, что драка с домашней обстановкой была занятием болезненным и совершенно бесполезным.

Злость никуда не делась.

Я сел за стол, обхватил голову руками и запустил пальцы в волосы.

Что делать?

Удвоить караулы — само собой. Запретить людям выходить за частокол даже днём, пока не разберёмся. На лесные работы теперь отправлять только вооружённый отряд. Поля находились на виду у дозорных, но и там следовало держать ружья под рукой. Всё правильно. Всё разумно.

И ни хрена не решало главной проблемы.

Козодоев мог присылать людей снова и снова. Подстеречь крестьянина на дороге. Подкупить кого-нибудь из пришлых. Напасть на телегу, устроить засаду в городе — да мало ли способов испортить соседу жизнь, если у тебя есть деньги, дворня и полное отсутствие совести? Я не мог всю деревню засунуть в барский дом, а частокол накрыть сверху крышкой.

Было, правда, кое-что ещё.

Например… Например, можно было поехать в Язвищи. Прямо сейчас.

Собрать людей, взять оружие, вломиться в усадьбу и вспороть брюхо жирному борову. А потом спокойно дождаться исправника возле тела, потому что никакого иного завершения у подобной поездки не предвиделось. Убийство дворянина в собственном доме так и останется тяжким преступлением. Со свидетелями, слугами и неизбежным судом.

Козодоев, конечно, своё получит… Но Малое Днище снова останется без помещика.

Нет. Так нельзя.

Я поднялся, подошёл к шкафу и достал штоф с водкой. Вернулся к столу, поставил перед собой рюмку, налил до краёв и выпил одним махом. Водка обожгла горло, я едва не закашлялся и тут же наполнил вторую рюмку.

Кажется, вариант всё-таки нашёлся.

Если нельзя немедленно поехать и убить Козодоева, что всё ещё казалось мне самым лучшим из вариантов, нужно хотя бы напиться так, чтобы на сегодня утратить способность это сделать.

Решение, возможно, не самое достойное Александра Алексеевича Дубравина — дворянина, помещика и человека, ответственного за полторы сотни душ, — зато простое и вполне осуществимое.

Я опрокинул вторую рюмку и налил третью.

Злость понемногу отступала, зато мысли сделались вязкими и начали ходить по кругу. Я снова начал думать, как совладать с Козодоевым так, чтобы самому не попасть на каторгу.

Голословные обвинения здесь не пройдут. Даже если каким-то чудом удастся доказать, что мужиков убили козодоевские люди, Михал Василич просто от них открестится. Скажет, что те действовали сами, по личной злобе или с целью разбоя. А он — человек честный, благородный и вообще впервые слышит имена этих негодяев.

А сами негодяи подтвердить обратное уже не смогут. Исчезнут. Или внезапно выяснится, что говорить им затруднительно по причине отрезанных языков. Или приключится несчастный случай… Да мало ли что может произойти с крестьянами в Псковской губернии?

Куда ни кинь — всюду клин.

Я выпил ещё, налил новую рюмку и уставился на стену. Поехать к Щукину? С чем? Пятеро неизвестных мужчин находились возле деревни, убили двух крестьян и уехали по направлению к Порхову. Почему я считаю их людьми Козодоева? Потому что больше некому. Прекрасное обвинение. Исправник наверняка проникнется, немедленно поднимет всю уездную полицию, арестует Михал Василича и ещё извинится, что не сделал этого раньше.

Ха.

Дверь приоткрылась. В комнату боком проскользнула Глафира. На этот раз она старалась не смотреть на меня, всё внимание сосредоточив на тарелке с рулетиками, свёрнутыми с салом. Подошла к столу, поставила тарелку на край, подальше от локтя, которым я едва не смахнул рюмку.

— Вы это, барин… закусите, — робко проговорила она. — Негоже вот так-то…

— Вон! — рявкнул я.

Глаша ойкнула и выбежала, прикрыв за собой дверь. Я проводил её мутным взглядом, потом посмотрел на тарелку. Рулетики пахли чесноком, перцем и копчёным салом. Есть не хотелось совершенно.

Я налил новую рюмку.

Дальше вечер запомнился плохо. Помню, как опустел первый штоф. Откуда взялся второй, понятия не имею — должно быть, сам сходил за ним, хотя подобного путешествия память не сохранила.

Кажется, потом появился и третий. Его я почать успел, но далеко не продвинулся. В какой-то момент стол подо мной стал удивительно мягким и удобным. Я положил голову на руки, собираясь лишь немного посидеть с закрытыми глазами…

А потом наступило утро.

* * *

Проснулся я всё там же, за столом. Голова лежала на согнутой руке, рядом валялась перевёрнутая рюмка. Щека прилипла к рукаву, во рту будто ночевал отряд пехоты, который, перед тем, как сняться с бивака, прошёл строевым шагом, не снимая сапог.

Омерзительно.

Я разлепил глаза и некоторое время пытался понять, отчего комната стоит под таким странным углом. Потом поднял голову, и комната медленно встала на место. Голова при этом едва не отвалилась.

На столе стояли два пустых штофа и третий, в котором не хватало водки буквально на два пальца. Рядом обнаружилась нетронутая тарелка. За ночь сало застыло и покрылось белёсым налётом.

М-да.

Настроение было отвратительным. Самочувствие — ещё хуже. А стоило вспомнить, почему именно я вчера напился, как к головной боли добавилось всё остальное.

Нужно вставать.

Кое-как добравшись до спальни, я умылся и сменил рубаху. Этого оказалось недостаточно. От меня всё ещё разило водкой, потом и вчерашним лесом. Поэтому я спустился во двор, дошёл до колодца и вылил на себя ведро ледяной воды.

Воздух вышибло из груди, но мир стал немного отчётливее. Я зашипел, отфыркиваясь, и потянулся за вторым ведром.

Когда я вернулся в дом, Глафира уже ждала меня у кабинета с чашкой кофия. Увидев меня мокрым, непричёсанным и босым, она молча протянула чашку. Вчерашнюю тарелку со стола уже убрали, штофы тоже исчезли.

— Спасибо, Глаша, — сказал я и поморщился от собственного голоса. — И… ты прости за вчерашнее. Не следовало мне на тебя орать.

Глафира посмотрела на меня исподлобья, потом пожала плечами.

— Да ладно вам, барин. Со всяким бывает.

Судя по тому, как быстро она после этого удалилась, прощение было не совсем полным. Ну или ей просто было не очень приятно приближаться к человеку, который вчера дважды выгнал её из кабинета и всю ночь методично уничтожал запасы водки.

Кофий был крепким и горьким. Я пил его медленно, стоя у окна и глядя на деревню. Люди шли в сторону церкви семьями, в чистых рубахах, женщины — в тёмных платках. Возле церковной ограды уже собиралась толпа.

Похороны. Сегодня хоронили Федьку и второго мужика.

Допив кофий, я ещё раз умылся, причесался и оделся. Чёрного сюртука у меня не было, так что пришлось выбрать самый тёмный из уцелевших. Я прицепил саблю, сунул терцероль в карман и только после этого заметил, что рука сама потянулась к кобурам.

Нет. Я всё-таки иду на похороны, а не на войну.

Пистолеты я оставил в комнате.

Кладбище при церкви было небольшим и обнесённым низкой оградой. Могилы, видать, копали с самого утра. Две груды свежей земли темнели у края, рядом стояли сколоченные из новых досок гробы. Народ уже собрался. Мужики сняли шапки, женщины держались чуть поодаль. Та самая девица, что вчера бросалась на тело Фёдора, стояла возле его гроба, её поддерживала женщина постарше. Лица у обеих были серыми и неподвижными.

Отец Спиридон ждал у изголовья в полном облачении. Выглядел он собранным и торжественным, даже его так и бросающаяся в глаза моложавость куда-то исчезла — сейчас перед нами стоял священник, твёрдо знающий, что и зачем делает. Он дождался, когда я встану рядом с Ерофеичем, и начал службу.

Кадило мерно качалось в его руке. Дым стелился над гробами, пах ладаном и почему-то свежими стружками. Спиридон говорил негромко, но голос разносился над кладбищем, теряясь эхом среди дальних изб. Люди крестились, женщины тихо всхлипывали, кто-то шептал слова молитвы вместе со священником.

Я смотрел на лицо Фёдора. Следы побоев не удалось скрыть, однако кровь смыли, волосы причесали, разрезанную рубаху заменили чистой. Пальцы сложить на груди не получилось. Искалеченную руку укрыли полотном.

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, Феодора и Антипа, безвинно убиенных, — говорил Спиридон, осеняя гробы крестом. — Прости им всякое согрешение, вольное и невольное, даруй им Царствие Небесное и сотвори им вечную память.

— Вечная память, — прогудели люди.

— Вечная память, — повторил я вместе со всеми.

Спиридон закончил молитву, убрал кадило и потянулся в рукав. В руке будто сама собой возникла хищная мизерикордия — почти точная копия той, что лежала у меня в сапоге.

Люди вокруг притихли.

Никаких объяснений не требовалось: в Псковской губернии погребение без последней милости было таким же безумием, как прогулка по лесу без ружья. Один пропущенный удар — и через какое-то время из могилы может выбраться голодная тварь.

Спиридон наклонился над первым гробом, осторожно повернул голову покойника и коротким точным движением ввёл четырёхгранное лезвие в ухо. Рука у него не дрогнула. Он вынул клинок, вытер его приготовленным полотном и перешёл к Фёдору.

Второй удар вышел таким же быстрым.

Последняя милость.

Гробы закрыли и опустили в землю. Верёвки заскрипели о доски, первые комья застучали по крышкам… Девица возле Федькиной могилы, наконец, заплакала — без вчерашнего воя, тихо, закрыв лицо ладонями. Ерофеич стоял рядом со мной, комкал шапку и шептал молитву.

Я не произносил речей. Всё необходимое я сказал ещё вчера посреди двора. Повторять это над могилами не хотелось.

Люди по одному бросали землю, затем мужики взялись за лопаты. Вскоре над каждой из ям выросло по земляному холмику. Над каждой поставили по простому деревянному кресту.

Люди начали расходиться. Ушёл и я.

Но после погребения день не закончился. Следовало распределить караулы, решить, как теперь ходить на вырубку, ещё раз обойти частокол, и сделать ещё много таких обыденных, но нужных мелочей. Скорее всего, в деревне справились бы и без меня, но мне нужно было занять себя хоть чем-то.

Потом Ерофеич принёс список работ, Григорий — перечень людей, которых можно было поставить в ночной дозор. Я отвечал, распоряжался, что-то проверял, куда-то ходил. Голова раскалывалась, но к полудню стало терпимее.

О смерти старались не говорить. Она и без того ходила следом за каждым.

К вечеру я держался на одной лишь злости. Поужинал, почти не чувствуя вкуса, поднялся в спальню и рухнул на кровать. Подушка показалась лучшим изобретением человечества. Я закрыл глаза и, кажется, в ту же секунду вскочил от яростного колокольного звона.

Несколько мгновений я лежал с открытыми глазами, не понимая, где нахожусь. Потом увидел знакомый потолок, тёмное окно и услышал, как на церкви снова забил колокол.

По спине пробежал холодок.

Точно так же началась моя первая ночь в Малом Днище.

Неужели опять мертвяки?

Я выскочил, натянул штаны, кое-как попал ногами в сапоги и набросил сюртук прямо на голое тело. Кобуры легли на пояс, рядом повисла сабля. Схватив двустволку, я распахнул дверь и вылетел на лестницу.

Навстречу мне по лестнице бежал Петри. Увидев меня, он остановился, ухватился за перила и перевёл дыхание.

— Что случилось? — я даже не знал, что хотел услышать больше — что это была ложная тревога, или что в деревню прорвались мертвяки и мне будет на ком выместить злость.

Вот только услышал я то, чего вовсе не ожидал.

— Пожар, барин! — выдохнул он. — Постоялый двор горит!

Я секунду постоял, пытаясь осознать услышанное, а потом выругался, и, прыгая через две ступеньки, помчался вниз.