— Как пропал? — переспросил я, стягивая перчатки.

Ерофеич заторопился, заговорил сразу обо всём, сбился и вернулся к началу.

Понемногу я начал вникать в суть происшедшего.

Федька ещё на рассвете отправился в лес вместе с одним из малоднищенских мужиков. На старой делянке пошли сморчки, вот они и решили набрать корзину-другую, пока грибы не отошли. К полудню обещались вернуться, однако солнце уже давно перевалило за полдень, а от обоих не было ни слуху ни духу. Ружья взяли, ножи тоже.

Просто так в здешний лес никто не совался, даже по грибы. Да и немудрено. Когда под каждым кустом по мертвяк сидеть может, только полный дурак без оружия за частокол выйдет.

Это немного успокаивало. Вот только совсем немного. Если бы ничего не случилось, Федька бы уже вернулся. А значит…

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

— Где делянка?

— Да за вырубкой сразу, вашбродь! Мужики, когда лес валили, её заприметили, а без вас вы велели за забор не соваться, вот рубить сегодня и не пошли. Федька и решил грибов набрать, вот и… Ой!

Кажется, до Ерофеича дошло, что «без меня за забор ни шагу» не означает «можно не работать, а по лесу шляться». Но я на это внимания обращать не стал. Со старостой мы позже разберёмся. Сейчас же нужно было отыскать Федьку.

Врать не буду, у меня почти за каждого мужика в деревне душа болела, но за Федьку — больше других. Скорняк — специалист редкий и полезный, а этот ещё и кобуры мне придумал. Мало ли, до чего ещё дойдёт? В общем, Фёдора следовало отыскать и вернуть в деревню. Желательно — живым и здоровым.

— Так. Караульные на стенах, остальные за забор ни шагу. Мы с Петри пойдём осмотримся. Ну и панику тут не разведи… Если ещё не успел, — буркнул я, и староста испуганно втянул голову в плечи.

— Вашбродь, вы ж только с дороги… Отдохнули бы. Я б мужиков поднял, человек пять али десять. Оно всяко…

— Пока десять человек протопчут лес, там уже от следов ничего не останется. Петри, готов?

Мой денщик времени зря не терял. Судя по штуцеру, сумке, неизменному луку через плечо и заткнутому за пояс топорику, собрался он едва ли не раньше, чем я принял решение идти на поиски.

Ерофеич, явно не желая отпускать меня на поиски, попытался навязать нам в спутники Григория, ещё троих мужиков и, кажется, самого себя… От последнего предложения он, правда, отказался, прежде чем я успел ответить: вспомнил, что надо распорядиться насчёт караула и подготовить людей на случай, если мы не вернёмся до темноты.

От остальных отказался я сам. Григорий был нужен в деревне, потому как если со мной вдруг чего случится, он, пожалуй, был самым здравомыслящим человеком в Малом Днище, а с остальными больше хлопот, чем реальной пользы. Так что идти мы решили одни.

— Никого пока не посылай, — приказал я. — И шума не поднимай. Если к закату нас не будет… Впрочем, и тогда в лес не лезьте. На ночь глядя там делать нечего. А дальше — по обстоятельствам.

— Да как же не поднять шум, барин? — Ерофеич обвёл рукой столпившихся возле ворот мужиков и баб. — Тут уж вся деревня знает!

Я вздохнул. Ну да. Вся деревня, пожалуй, ещё не знала, но половина — наверняка. Причём, судя по тому, как навострили уши присутствующие, вторая половина должна была узнать о происшествии в ближайшие четверть часа.

— Всё, Ерофеич. Мы пошли. Не дури и жди нас. Всё будет хорошо.

Староста закивал, а мы с Петри, наконец, тронулись в путь.

Отдав Прошке коней, мы вышли за частокол и быстрым шагом направились к вырубке. Возможно, верхом вышло бы быстрее, но оставлять коней было не с кем, а бросать Буяна на опушке леса, по которому, возможно, ещё бродили мертвяки… Нет, я, конечно, был уверен в своём боевом коне, но рисковать не хотелось. Так что лучше пешком пройдёмся.

После кавказского гостеприимства в голове всё ещё слегка шумело, но хмель выветривался быстро. Несмотря на то, что пропажа крестьян в Псковской губернии, сплошь заполонённой мертвецами, не была чем-то из ряда вон выходящим, мне почему-то было очень и очень тревожно.

Мужиков мог задрать случайный откормленный мертвяк, они могли слишком далеко зайти и просто заблудиться, но меня не оставляло чувство, что здесь было нечто другое.

Мы обогнули край поля и свернули к лесу. Петри шёл первым — быстро, размашисто, не разыскивая следы там, где в этом не было нужды. Поляну за вырубкой он знал и шёл вперёд, не выбирая дороги. Мне оставалось лишь поспевать следом, придерживать саблю, чтобы она не цеплялась за кусты, и не мешать человеку делать своё дело.

Заодно я пытался убедить себя, что ничего страшного ещё не произошло. Получалось не очень успешно.

В лесу хватало причин задержаться. Могли увлечься, набрать больше, чем собирались, и двинуться в обход. Могли подстрелить зверя и потратить время на разделку. Один мог подвернуть ногу, второй — остаться с ним.

Объяснения выходили вполне разумными, но ни одно мне не нравилось. Приключись что-нибудь обычное, один из них уже добрался бы до деревни за помощью. Оставались причины необычные, и в наших краях их имелось с избытком.

Я понял, что уже в третий раз по кругу гоняю одни и те же мысли, и попробовал отмахнуться от них. Снял с плеча двустволку, проверил заряд. Посмотрел, надёжно ли лежат в кобурах лепажи. Зачем-то проверил терцероль… Петри оглянулся на движение, но ничего не сказал. Лук висел у него за спиной, штуцер он нёс в руках. Значит, дурные мысли посещали не только меня.

Под деревьями было прохладнее, чем на открытом месте. Пахло сырой землёй, молодой листвой и нагретой за день смолой. Солнце ещё стояло над верхушками, однако в ельнике уже начинали сгущаться тени.

В другое время прогулка могла бы показаться приятной. Я даже успел подумать, что в лесу и впрямь стало спокойнее. Потом под сапогом хрустнула ветка, где-то справа шарахнулась птица, и рука сама легла на шейку приклада.

Спокойнее — ещё не значит, что безопасно.

До вырубки мы добрались меньше чем за час. Место было памятным: именно здесь мы с Григорием впервые схлестнулись с мертвяцким волком. Лес здесь начали вырубать ещё когда восстанавливали частокол, а после моего распоряжения насчёт постоялого двора, и вовсе появилась целая просека. То тут, то там торчали пеньки, землю укрывала прошлогодняя бурая трава, кое-где уже пробитая свежей зеленью… Сморчков отсюда я не видел, но Петри, не останавливаясь, направился к дальнему краю вырубки.

Первые следы нашлись почти сразу.

Возле широкого пня, прислонённые к берёзе, стояли два ружья. Их не бросили в спешке, убегая, они были даже не разряженными… Просто их оставили так, чтобы не мешали наклоняться за грибами. Вот балбесы!

Я подошёл, осмотрелся. Тут не нужно быть следопытом, чтоб понять, что здесь происходило. На траве отпечатались следы крестьянских лаптей. Два человека ходили от пня к пню, приседали, снова вставали… Собирали грибы. Это понятно, привычно и обыденно. Впрочем, обыденность закончилась очень быстро.

Шагов через пятьдесят мы наткнулись на нечто необычное. Трава на небольшой полянке была примята, тонкая осинка сломана почти у самой земли. На светлом срезе ещё блестел сок. Петри поставил штуцер к берёзе, опустился на корточки и осторожно отвёл в сторону стебель папоротника. Под ним темнел глубокий след сапога.

— Не наши, — негромко сказал он.

Я и сам видел, что сапог был не крестьянский: узкий каблук, аккуратная подошва. Рядом нашёлся другой отпечаток, уже пошире, затем третий. Сколько здесь ходило людей, я определить не мог. Петри мог, но отвечать не торопился. Он прошёл вдоль края делянки и вдруг в полголоса выругался. Я подошёл к нему.

В небольшой ямке лежала плетёная корзина. Перевёрнутая. Грибы рассыпались вокруг, некоторые были раздавлены. Чуть в отдалении нашлась и вторая — эта стояла, почти полная, чуть перекосившись и опершись ручкой о дерево.

Петри, подобно борзой, кружил по поляне, разве что не нюхая следы. Наконец, он выпрямился и посмотрел на меня.

— Четверо. Может, пятеро. Пришли оттуда.

Он указал на тёмную стену ельника. На голой земле под деревьями следы должны были читаться лучше, однако незнакомцы оттуда именно пришли, а не ушли. Уходили они в другую сторону.

— Наткнулись на наших? — я посмотрел на Петри.

— Нет, — он покачал головой. — Следы пришлых появились позже. Наши, видимо, что-то услышали и ушли туда, бросив корзины, — он указал в ту сторону, откуда пришли чужаки. Мы переглянулись. Выводы делать было рано, но уже понятно: где-то здесь произошло что-то очень нехорошее.

Мы двинулись дальше. Здесь следы увидел даже я. Кто-то пробежал между пнями, сминая молодую траву, зацепился ногой за корень, едва не упал. В рыхлой земле отпечаталась ладонь. Ещё через несколько шагов на берёзовом листе обнаружилась кровь.

Я перехватил ружьё поудобнее.

Примятая полоса вывела к старой ели. И здесь стало ясно, что мои предчувствия были, к сожалению, не напрасными. Под нижними ветвями, уткнувшись лицом в корни, лежал человек. Одна рука поджата под грудь, другая вцепилась в прошлогоднюю хвою. На спине, чуть ниже левой лопатки, виднелась дыра. Рубаха вокруг неё потемнела от крови.

Петри остановился. Я несколько мгновений смотрел на тело, всё ещё надеясь заметить движение, потом обошёл его сбоку и присел. Надежда оказалась напрасной. Мужик был мёртв уже несколько часов.

— Это не Фёдор, — сказал Петри.

Это я видел и сам.

Имени этого мужика я не помнил. Да, видел, и не раз. Работал на частоколе, потом помогал ставить крыши на избах, был среди тех, кто отбивал деревню от орды… Но у меня не самая лучшая память на лица, а Малое Днище постепенно превращалось в весьма населённую деревню — и при этом я далеко не всегда помнил, как кого зовут.

Этого я уже про его имя не спрошу…

Я осторожно перевернул его. Пуля вошла в спину и вышла из груди, разорвав рубаху. Выстрелили почти в упор — ткань вокруг отверстия почернела. Мужик бежал к ружьям, когда его догнала пуля. Не добежал каких-нибудь десять саженей.

— Федьки здесь нет, — проговорил я, поднимаясь.

Ага. Будто и так не видно.

Петри уже вернулся к следу. Несколько минут он ходил между деревьями, приседал, раздвигал ветки. Я держался в стороне и следил за лесом. В поисках следов пользы от меня было немного: в лучшем случае я ничего не замечал, в худшем — наступал именно туда, куда не следовало. А вот присмотреть за округой не мешало бы.

Наконец, Петри подозвал меня.

— Четыре человека вышли из леса. Напали. Здесь взяли Федьку — живым. Он вырывался. Этот побежал к ружьям.

На влажной земле виднелась длинная борозда от каблука. Чуть в стороне — вторая. Затем следы уходили в ельник. Нападавшие не убили Федьку вместе с товарищем, хотя могли сделать это сразу. Значит, он понадобился им живым.

От этой мысли стало совсем скверно.

Потому что ответа на вопрос «зачем?» у меня не было.

— Веди.

Петри подхватил штуцер, и мы углубились в лес.

Теперь егерь двигался медленнее. Несколько человек шли здесь совсем недавно и особенно не таились, однако для меня их путь всё равно оставался невидимым. Ельник как ельник: хвоя, корни, мох. Петри замечал сбитую кору, продавленный край муравейника, сорванную паутинку и ещё бог знает что. Иногда он останавливался, возвращался на несколько шагов и снова находил направление.

Федька сопротивлялся. В одном месте земля оказалась сильно разворочена, на выступавшем из неё корне осталась кровь. Дальше потянулись две борозды: его волокли, потом, видно, подняли и заставили идти снова.

Я всё чаще поглядывал по сторонам. Лес молчал, если не считать шороха ветвей и далёкого стука дятла. Ни голосов, ни шагов, ни ржания лошадей. Однако тишина не успокаивала. Люди, способные среди бела дня схватить двух вооружённых мужиков возле самой деревни, вряд ли сделались менее опасными только оттого, что я их не видел.

След привёл к неглубокому оврагу. На дне, среди папоротника, белела рубаха.

Петри первым спустился по склону. Я прикрывал его сверху, пока он не дошёл до тела и не покачал головой. Только тогда полез следом, цепляясь свободной рукой за корни.

Федька лежал на боку. Запястья были стянуты за спиной тонкой верёвкой, ноги связаны у щиколоток. Лицо разбито так, что я не сразу его узнал: один глаз заплыл, губы распухли, в бороде запеклась кровь. Рубаха на груди была разрезана. Под ней темнели неглубокие, ровные порезы — слишком аккуратные для драки. На правой руке пальцы торчали под неправильными углами.

Горло ему перерезали уже после.

Я опустился рядом с телом, вглядываясь в мёртвое лицо. Кровь на шее успела засохнуть, кожа остыла. Я смотрел в это лицо и вспоминал его смущённую улыбку, с которой он презентовал мне кобуры.

Больше он уже не улыбнётся.

Петри тихо произнёс несколько слов на незнакомом мне наречии. Я не понял ни одного, но переспрашивать не стал.

— Его допрашивали, — сказал я.

Егерь провёл большим пальцем по верёвке на запястьях и молча кивнул.

Нападавшие могли застрелить Федьку возле делянки, но вместо этого связали, оттащили подальше и долго мучили. Что-то спрашивали. Что именно, я не знал, однако ответ, судя по всему, получили: закончив, спокойно убили и бросили тело в овраге.

Я достал нож и перепилил верёвку. Связанные руки уже закоченели, распрямить их не получилось. Получилось лишь освободить запястья и уложить Федьку на спину. Дело совершенно бессмысленное, но оставлять его связанным мне не хотелось.

На ногах у скорняка оказались добротные сапоги. Штаны — перепоясаны отлично выделанным ремнём. Случайные лихие люди такого бы на теле не оставили. Да и не стали бы ломать случайному грибнику пальцы, если только не надеялись вытрясти из него место, где спрятан сундук с золотом. У Федьки сундука не было. Зато он жил в Малом Днище и знал обо всём, что происходило в деревне.

Другой причины столь зверского нападения на моих людей я не видел.

Я вздохнул.

Картина драмы, что развернулась под сосновыми ветвями, стала вдруг ясна и понятна. Какие-то люди рыскали у деревни. Они пришли не по грибы, не встретили мужиков случайно где-нибудь на большой дороге. Они находились возле Малого Днища. Наблюдали за деревней — или собирались подобраться ближе. А потом столкнулись с Федькой и его товарищем, и свидетели этой встречи были им не нужны. Одного убили, второго прихватили с собой, чтобы перед уходом выяснить то, чего не успели разглядеть из леса.

Что они хотели узнать?

Да что угодно.

Сколько у нас вооружённых людей. Где стоит караул. Кто ночует у ворот. Есть ли слабые места в частоколе. Где хранится порох. Вопросов можно придумать десятки.

Отвечать на них Федька наверняка не хотел. Но его заставили.

Я посмотрел на сломанные пальцы скорняка и стиснул зубы.

Сволочи. Какие же сволочи!

— След дальше есть? — спросил я, не узнавая собственный голос.

Петри уже поднялся по противоположному склону. Оттуда он махнул рукой, и я полез следом.

Нападавшие двинулись на северо-восток, обходя деревню по широкой дуге. Теперь они шли быстрее: Федьку тащить больше не требовалось, а задерживаться возле двух тел было незачем. След выводил к дороге. До неё мы добрались, когда солнце уже коснулось верхушек.

Под соснами нашлось место, где стояли лошади. Земля была выбита копытами, на ветке зацепился длинный чёрный волос из хвоста. Я насчитал четыре разных отпечатка подков, потом сбился и перестал изображать из себя следопыта. Петри обошёл площадку дважды.

— Пятеро, — решил он. — Четверо в лесу были, один ждал с лошадьми. Четверо вернулись, все пятеро уехали.

— Куда?

Петри вышел на дорогу, прошёл по ней сначала в одну сторону, потом в другую. Потом покачал головой. Здесь, конечно, ещё не тракт, но… Дорога выбитая, утоптанная… Ничего здесь не найти. Это не лес, где каждая травинка рассказывает, куда пошёл враг.

— К Порхову повернули, — наконец сказал Петри. — Дальше не разобрать.

Я вздохнул.

Порховское направление нам мало что давало. Отсюда попасть можно было куда угодно. В сам Порхров, в Логвиново, Дедовичи, Бельское…

Или Язвищи.

Я скрипнул зубами.

Со следами в лесу и телами крестьян к исправнику не прийти. И обвинение на голых домыслах не построить. Но я готов был прозакладывать своё имя за то, что знаю, чьих это рук дело.

Но что толку?

— Козодоевские? — спросил без обиняков Петри.

Я не ответил, но ответа здесь и не требовалось. Слишком уж хорошо всё укладывалось. После того, как я несколько раз оскорбил его, сначала — один на один, а потом прилюдно унизив, когда он прибыл отнимать моих крестьян, странно было бы ожидать, что это останется без ответа. Соглядатаи возле Малого Днища были вполне в его духе. Как и приказ не оставлять свидетелей.

Вот только одного моего подозрения было мало.

— Пока мы знаем только то, что возле деревни шатались пятеро чужих и что двое наших на них наткнулись, — произнёс я не своим голосом. — И наши остались лежать здесь, а козо… — я оборвал себя, — а неизвестные поехали в сторону Порхова.

Петри стиснул зубы и посмотрел куда-то туда, где, по моему разумению, располагались Язвищи. Лицо у него оставалось спокойным, однако было в этом спокойствии что-то такое, от чего даже мне стало не по себе. Штуцер же он сжал так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Не извольте беспокоиться, барин, — процедил Петри. — Мы выясним, кто это сделал. А выяснив — накажем. Так ведь, ваше благородие?

Я нехорошо усмехнулся. Мне очень понравилась реакция моего денщика. Сейчас мне почему-то показалось, что я не ошибся в выборе, приближая к себе бывшего валуйковского егеря. Было в нём что-то… зловещее.

Как и во мне самом — когда дело касалось моих близких.

— Выясним, Петри, — кивнул я. — Обязательно выясним. И накажем. А сейчас… — Я вздохнул. — А сейчас нужно доставить наших домой и похоронить по-человечески. Готов?

— Да куда ж я денусь, барин?

Мы с денщиком переглянулись. Кажется, сейчас мы узнали друг о друге что-то такое, что нас породнило. Невзирая на разницу в возрасте, званиях и сословиях.

Мы оба хотели крови.

И мы её получим, чёрт меня дери!

Слово чести.