Утро, как ни странно, началось не с глубочайшего похмелья и дикого стыда за вчерашнее, а с аромата кофия, доносившегося откуда-то с улицы, и чириканья птичек за окном.

Проснувшись, я некоторое время лежал и боялся открыть глаза, опасаясь, что организм сейчас вспомнит всё, что с ним вчера делали, и с лихвой воздаст мне за обильные возлияния. Но нет. Похоже, «банька по-сабуровски» и впрямь имела некий чудодейственный эффект.

Серьёзно поговорить мы так и не успели. Обед вчера плавно перетёк в ужин. Между сменой блюд мы, изрядно, к слову, уже подшофе, успели сходить на стрельбище, где Сабуров, в числе прочего, дал мне пострелять из гордости своей коллекции — настоящей американской винтовки для охоты на слонов.

Сабуров, правда, утверждал, что она создана специально для того, чтобы убивать неких гигантских ящеров и каких-то там «суалистов», но я так и не понял, что он хотел сказать. Похоже, вместо разума в нём на тот момент уже говорила «беленькая». Так что уточнять, что он имеет в виду, я не стал.

А вот винтовку оценил. Такую против водителя в самый раз использовать. Первый же выстрел не шутя посадил меня на задницу, я не поверил и сделал второй. С тем же результатом. Третьего Сабуров мне сделать не дал, потому как патроны для этой самой винтовки были страсть, какие дорогие — когда он назвал цену, я почувствовал себя одновременно жутким транжирой и жалким нищуком.

В общем, как следует развлёкшись на стрельбище, мы вернулись на террасу, где нас уже ждали новые яства.

На этот раз исконно русские блюда — жаркое из зайца, тушенная в сметане утка, запечённый с яблоками гусь и целая гора румяных перепелов. В нас уже, правда, особо ничего не влезало, и Сабуров распорядился принести сигары. А когда мы их докурили, выяснилось, что баня уже поспела. Так что мы встали, и, слегка покачиваясь, направились париться.

Как выяснилось, «банька по-сабуровски» была совершенно обычной баней с некоторыми нововведениями.

Во-первых, в соседней комнате стоял огромный чан с ледяной водой, в который полагалось с разбегу прыгать после каждого захода. А во-вторых… Вторым нововведением Сабурова были банщики. А точнее — банщицы.

Парили нас те самые служанки, абсолютно нагие и совершенно того не стеснявшиеся. Если остатки еды отправились в деревню, на радость крестьянам, то куда делось недопитое нами вино я, кажется, догадался. Барышни были веселы, румяны и абсолютно раскрепощены.

Должен признать, даже я, попав в такой цветник, малость оторопел, особенно учитывая, что в процессе наши милые банщицы так и норовили прильнуть то одним, то другим аппетитным местом. При этом не могу сказать, что кого-то из них Сабуров к этому принуждал.

Напротив, девки получали неподдельное удовольствие, заразительно хохотали и пронзительно визжали. Когда Сабуров с медвежьим рёвом схватил одну из них в охапку и вместе с ней ринулся в ледяную купель, я понял, что с меня, кажется, на сегодня хватит, и засобирался в гостевую комнату.

Сабуров предлагал мне остаться, пеняя на то, что в одной из уединённых комнат отдыха меня ждёт немало приятных минут, на это же намекали и сразу две барышни, похожие друг на дружку, как родные сёстры, но я был непреклонен.

И здесь, опять же, было две причины. Во-первых, с недавних пор я несколько охладел к подобному разгулу, а во-вторых… Ну какой из меня в таком состоянии герой-любовник? Только вспоминать да грустить потом.

В общем, одна из «сестричек» проводила меня в гостевые покои, искренне расстроившись от того, что я не захотел оставить её у себя на ночь, а я разделся, рухнул на кровать и тут же уснул мёртвым сном.

И вот теперь я лежал, утопая в перине, смотрел в потолок, и думал о том, что по умению организовать свой досуг Сабуров мог бы дать сто очков форы любому петербургскому гуляке.

Умывшись в тазу, который кто-то, по всей видимости, совсем недавно принёс, я оделся, причесался и вышел на террасу.

Сабуров уже сидел за столом, пил кофе, курил сигару и читал газету. Выглядел он при этом так, будто вчера не предавался разнообразным излишествам до глубокой ночи, а лёг спать сразу после вечерней молитвы. Свеж, бодр и даже причёсан. Только рубаха у ворота была расстёгнута да волосы ещё не высохли.

Заметив меня, Дмитрий Александрович опустил газету и ухмыльнулся.

— О, проснулся, твоё благородие? А про тебя тут в газете пишут.

Я остановился на полпути к столу.

— Обо мне?

— Ну, имя здесь указать постеснялись, — Сабуров снова развернул газету и пробежался глазами по строкам. — Но больно уж знакомый господин получается. Иди сюда, герой Псковской губернии.

Я подошёл и опустился в кресло напротив. На столе дожидался второй кофейник, рядом стояли сливки, сахарница и корзинка с ещё тёплыми булочками. Сабуров подвинул всё это ко мне, а сверху водрузил газету.

— Читай. Первая страница, под объявлением о продаже певчих канареек.

Я взял лист. Газета оказалась хорошо знакомым «Петербургским вестником» и была далеко не первой свежести. Судя по дате, отпечатали её чуть меньше месяца назад, однако в здешних краях и такая считалась почти новостью.

Нужная статья обнаружилась сразу: заголовок набрали крупно и окружили жирной рамкой: «Герой из Псковской губернии, или Новый способ запустить руку в государев карман».

Удивлённо вскинув брови, я хмыкнул и принялся читать.

'До сведения нашего дошла презанимательная история о некоем молодом дворянине, ныне пребывающем в одной из отдалённых губерний по обстоятельствам, о коих из деликатности умолчим. Впрочем, столичному обществу и без наших напоминаний памятны как склочный нрав означенного господина, не пропускавшего ни одной юбки, так и печальный исход последней его выходки, окончившейся хладнокровным убийством.

Казалось бы, жизнь вдали от столичных салонов, карточных столов и прочих привычных развлечений должна была бы расположить его к раскаянию и скромности. Но предприимчивый ум всюду отыщет средства к обогащению. Означенный господин объявил, будто бы его захудалое поместье подверглось нападению целой орды мертвецов, управляемой неким особенно разумным чудовищем, и потребовал за своё мнимое геройство вознаграждения из казны'.

Кровь ударила мне в лицо. Буквы на мгновение поплыли, но я проморгался и упрямо дочитал статью до конца.

'Когда же местное начальство отказалось оплачивать столь смелые выдумки, наш герой сумел получить в счёт несуществующего долга несколько десятков казённых крестьян. Несчастные ныне, по дошедшим до редакции сведениям, влачат жалкое существование в полуразорённой деревне, голодают и трудятся на нового владельца едва ли не круглые сутки.

Не дерзнём судить, почему государевы люди с такой лёгкостью поверили россказням, противным и здравому смыслу, и самой природе оживших мертвецов.

Всем известно, что сии создания неразумны, действуют порознь и не способны ни повиноваться вожаку, ни собираться в правильно устроенные полчища. Однако полагаем полезным обратить внимание надлежащих лиц на подобных мошенников, пока очередной провинциальный Мюнхгаузен не потребовал награды за спасение губернии от дракона. Самим же сочинителям чудесных историй посоветуем быть скромнее: государева казна не бездонна, а терпение общества имеет предел'.

Под статьёй стояла подпись: П. А. Лисовский.

Я медленно опустил газету. Уже после первых строк мне стало ясно, кого именно неизвестный сочинитель решил выставить на посмешище. О том, кто спонсировал эту совершенно жуткую заказуху, гадать также не приходилось.

Несколько мгновений я сидел молча, потому что ни одно из приходивших на ум выражений не годилось для разговоров за столом, но потом всё же не удержался и высказался. Начал с самого Козодоева, прошёлся по его родителям, не обошёл вниманием дедов, прадедов и всю боковую родню, после чего пожелал каждому из них отдельной, весьма изобретательной кары. А потом принялся за родных незнакомого мне П. А. Лисовского.

Сабуров выслушал с интересом. Когда я добрался до десятого колена и начал повторяться, он налил мне кофе и сунул чашку в руки.

— Да ты сядь, сядь, Александр Алексеевич, а то удар хватит. Кофию выпей. Успокаивает.

— Я и так сижу! — рявкнул я, однако чашку взял.

Никаких имён и мест в статье, разумеется, не упоминалось. Однако любому человеку, хоть немного знавшему обстоятельства моей ссылки, хватило бы и двух строчек. А уж знакомые в Петербурге должны были узнать меня с первого же предложения.

— Быстро же он подсуетился, шельмец, — пробормотал я, снова посмотрев на дату. — Эту дрянь напечатали едва ли не в ту же неделю, когда мы с тобой отправились в дозор…

Стало быть, Козодоев занялся этим сразу после моего памятного визита к нему. Обычная почта за такой срок едва успела бы добраться до столицы, не говоря уже о редакции, наборе и печати. Значит, послал своего человека с готовым письмом, да ещё велел гнать во весь дух.

Недёшево ему, должно быть, обошлась эта пакость. От понимания, что Михал Василич потратился, легче, впрочем, не стало.

— Да ладно тебе, Дубравин, — Сабуров стряхнул пепел в блюдце. — Собака лает — ветер носит. Кто этот жёлтый листок вообще читает?

— Например, все мои знакомые в Петербурге? — мрачно ответил я вопросом на вопрос.

— Ну, что-то мне подсказывает, что твои петербургские знакомые тебе только поаплодируют. — Он усмехнулся. — А здесь-то все знают, что ты герой. Плюнь и разотри.

— Легко тебе говорить.

— Мне всегда легко говорить. Это один из моих многочисленных талантов. — Сабуров потянулся через стол, вытащил газету у меня из-под локтя и отложил в сторону. — Давай лучше чертёж твой обсудим.

Злость отступила не сразу, но я всё же заставил себя немного успокоиться и отпил кофия. Горячий, крепкий, с изрядной порцией сахара, он действительно немного привёл меня в чувство.

— И что с чертежом?

— В общем, я тут подумал и решил, что надо эту штуку патентовать, — сообщил Сабуров таким тоном, будто вопрос уже был решён и оставалось лишь поставить меня в известность. — Только сначала начертить её по-человечески.

Я нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Без обид, братец, но патентная контора такой рисунок не примет. И даже не потому, что он плох. Для кузнеца, может, и вовсе прекрасен. Только там свои требования: виды, размеры, разрезы, описание механизма. Бумаги любят, когда всё по форме. И даже если бы здесь была идеальная каллиграфия — никто не станет рассматривать заявку на патент, придуманный сиволапым крестьянином. Нужно, чтобы его перерисовал оружейник.

Об этом я действительно не подумал. Для меня на листе всё выглядело более или менее понятно, особенно после объяснений Кузьмы. Однако сидящий где-нибудь в Петербурге чиновник вряд ли станет разбираться, что означают стрелки, приписки и жирные линии, которыми молодой кузнец обозначил особенно важные части.

Да и тот факт, что у Кузьмы не имелось абсолютно никакого образования, не говоря уже о его родословной, тоже скажет при регистрации патента о многом. И далеко не в нашу пользу.

— Пускай даже Брюхов перерисует, — продолжал Сабуров, видя, что я задумался. — А что? Многозарядный штуцер Дубравина — Брюхова! Звучит же!

— А Кузьма куда делся? — набычился я.

— Кузьму мы не обидим. Это само собой. Но не называть же шедевр оружейной мысли фамилией крестьянина? У него она есть вообще? Так что не перебивай, Дубравин. Кузьму мы ещё учиться отправим, негоже такой светлой голове в кузне у тебя сидеть. Влачить жалкое существование в полуразорённой деревне, голодать и трудиться на нового владельца едва ли не круглые сутки, — хохотнул Сабуров, цитируя давешнюю статью.

Кажется, ему всё это, в отличие от меня, казалось ужасно забавным. Ещё бы! Не его же на весь Петербург полощут!

— Так вот, — продолжал Сабуров. — Брюхов получит за работу сразу, звонкой монетой, и никакой доли. Иначе этот старый хрыч потом с каждого проданного ружья по золотому выцарапает. А дальше, как только получим патент…

Я отметил это его «мы», но возражать не стал. Без Дмитрия Александровича я и впрямь рисковал завязнуть уже на первом шаге. То, что Кузьмин чертёж могут даже не начать рассматривать, мне и в голову не пришло. Сабуров же подметил это сразу.

— Как только получим патент, нужно будет ехать, — между тем продолжал он. — Можно в Петербург. Там у Бурдыкина и отделение своё есть, лавка, мастерская, и связи, какие надо. Да и не он один оружием занимается. А ещё лучше — сразу в Тулу. Поверь, денег потратим много, но оно того стоит. Потому что, как только дело выгорит, эта штука станет самой модной игрушкой у толстосумов. Сначала несколько штук разойдутся по столичным охотникам, потом о ней заговорят в клубах, дальше кто-нибудь похвастается при дворе… А оттуда, глядишь, и казённый заказ приедет.

Сабуров мечтательно закатил глаза и выпустил к потолку толстую струю дыма.

— Ты, брат, даже не представляешь, какие перед нами открываются перспективы.

Я некоторое время молчал, отхлёбывая кофий.

— Это всё, конечно, хорошо, Дмитрий Александрович, — наконец произнёс я. — Но есть одна закавыка. Ты уже несколько раз сказал «звонкая монета», «много денег» и «дорого выйдет».

— И что? — не понял Сабуров.

— А то, что нет у меня сейчас звонкой монеты. За чертёж Брюхову я, положим, заплачу. Может, и на патент наскребу, если карманы выверну. А вот дальше — шиш. Не деревню же мне ради этого продавать? Да и кто её купит?

Сабуров расслабленно махнул рукой, словно речь шла о паре медяков.

— Об этом, сокол мой, ты беспокоиться не изволь. Все расходы я беру на себя.

Я недоверчиво посмотрел на него поверх чашки. Сабуров поймал мой недоверчивый взгляд и усмехнулся с такой лёгкостью, словно предлагал заплатить за завтрак.

— Деньги что? Деньги — пыль. Сегодня есть, завтра пропил, послезавтра новых заработал. А вот оставить свой след в мировой оружейной истории… — Дмитрий Александрович подался вперёд и постучал пальцем по столу. — Понравилось вчера из «Ремингтона» палить? Хвалил создателя? Восхищался?

Плечо при одном воспоминании отозвалось тупой болью.

— После того как перестал ругаться — было дело.

— А теперь представь: пройдёт пара лет, и где-нибудь за океаном такой же охотник отстреляет полный барабан из нашей штуки, встанет над телами пяти упокоенных мертвяков и скажет: «Ох и молодец этот русский Дубравин! Какую хорошую вещь изобрёл!» А мне уж одного осознания того, что к такому шедевру руку приложил, достаточно будет.

— Так уж и одного осознания? — я с усмешкой посмотрел на Сабурова.

Дмитрий Александрович поймал мой взгляд и подкрутил усы.

— Ну, не только, ладно. Ну всё, всё! Не смотри на меня так! Ещё хочу вторую винтовку из первой партии. Потому что первая, так и быть, твоя. Ну и…

Он сделал паузу, прищурился и свёл большой и указательный пальцы почти вплотную.

— Ма-а-аленький такой процентик.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, потом я не выдержал и рассмеялся. Сабуров откинулся в кресле и загоготал так, что из-за угла выглянула служанка — проверить, всё ли с хозяином в порядке.

Дмитрий Александрович заметил её и немедленно гаркнул:

— Ефросинья! А принеси-ка нам кавказского! Нам с добрым другом совместное предприятие обмыть надо!

* * *

Уехать домой мне удалось только после обеда, слегка хмельным и изрядно повеселевшим.

Бесшабашность Сабурова заражала, а бутылка кавказского, которую мы приговорили за едой, окончательно вернула мне хорошее расположение духа. Даже злополучная статья теперь казалась не столько опасной, сколько гнусной. Мало ли что пишут в столичных листках? Здесь люди знали, кто отбил орду, а петербургские знакомые и в самом деле неслабо позабавятся, читаю эту белиберду. Так что пусть его!

Делами условились заняться после того, как я разрешу свои неурядицы с Козодоевым. До той поры Сабуров снова наказал мне не высовывать носа, держать ухо востро и не делать ничего такого, о чём ему потом будет интересно читать в газетах.

Петри встретил меня с лошадьми у ворот. Выглядел он весьма довольным жизнью и, пока подтягивал подпругу, то и дело поглядывал в сторону колодца, у которого дородная деваха слала ему воздушные поцелуи. Судя по всему, в отличие от меня, времени этой ночью он не терял. Ну и ладно. Молодой, неженатый, девка сама не против — какое мне дело?

Обратная дорога прошла спокойно. Солнце стояло высоко, над полями дрожал нагретый воздух, кони шли ровно, и даже лес по сторонам не казался особенно мрачным. Я думал то о статье, то о Кузьмином штуцере, то прикидывал, сколько может составить сабуровский «ма-а-аленький процентик». Впрочем, торговаться было рано. Сначала следовало получить патент, изготовить оружие и не дать Козодоеву испортить мне жизнь раньше, чем всё это случится.

Но всё благодушное настроение испарилось, едва впереди показались ворота Малого Днища.

Почему-то при виде деревни меня охватила тревога. Которая, как вскоре оказалось, была отнюдь не беспочвенной.

За воротами меня встретил Ерофеич, будто дожидавшийся всё это время, пока я вернусь. Одного взгляда на его физиономию оказалось достаточно, чтобы понять: что-то случилось.

— Что такое, Ерофеич? — спросил я, соскакивая на землю и отдавая поводья подбежавшему мальчишке.

От дурного предчувствия похолодело внизу живота. Староста смотрел на меня так, будто не знал, с какой стороны подступиться к новости.

— Беда у нас, барин, — выдохнул он наконец. — Федька пропал!

Тревога охватила уже всё нутро. Почему-то сразу показалось, что одной этой вестью дело не ограничится.

И, как вскоре выяснилось, так оно и было.