На следующий день после завтрака мы с Петри, как я и намеревался, отправились в Логвиново.

Должен сказать, что ехал я туда с немалым интересом. У Сабурова в гостях прежде мне бывать не доводилось, да и о самом Дмитрии Александровиче я, если задуматься, знал не так уж много.

Отставной офицер, воевал с турками, бывал на Кавказе, теперь содержал ватагу и за деньги истреблял мертвяков. Ещё любил выпить, хорошо поесть и травить байки. Последних я наслушался уже столько, что хватило бы на жизнеописание по меньшей мере трёх Сабуровых. Где в тех историях была правда, где художественное преувеличение, а где Дмитрий Александрович врал от первого до последнего слова, понять было невозможно. Поэтому посмотреть, как он живёт и что устроил в собственном имении, мне было действительно любопытно.

Логвиново показалось впереди ещё до того, как дорога окончательно вышла из леса. Над верхушками молодых берёз поднялись крыши сторожевых вышек, затем открылся частокол — крепкий, ровный, сложенный из толстых и хорошо подогнанных брёвен, дополнительно прихваченных друг к другу верёвками. На вышках стояли небольшие фальконеты, а на одной темнела знакомая связка стволов.

Я придержал коня и прищурился.

— Глянь-ка, Петри. Ничего не напоминает?

Тот посмотрел в указанную сторону.

— Поджига многоствольная, ваше благородие. На нашу похожа.

— Она и есть. Только поменьше.

Выходит, Большая Дура произвела на Сабурова впечатление. Оценил идею Дмитрий Александрович, и, не откладывая дело в долгий ящик, заказал себе такие же. Даже гордость за Кузьму взяла.

Внешний частокол окружал ров — широкий и наполненный водой. Судя по видневшемуся справа озеру и узкой протоке, воду отвели оттуда. Через ров к воротам был переброшен подъёмный мост. Засечной полосы не имелось, зато простреливалось всё пространство от леса до самых стен, и подобраться к ним незамеченным было трудно.

Толково устроено.

Мы подъехали к мосту. С вышки тут же окликнули:

— Стой! Кто такие?

— Дубравин Александр Алексеевич, помещик из Малого Днища! — ответил я. — К Дмитрию Александровичу Сабурову.

Часовой оглядел нас сверху. Второй мужик стоял у фальконета, ещё двое держали ружья. Причём не старые мушкеты с перевязанными бечевой прикладами, а вполне справное оружие.

— Ожидайте, ваше благородие! Сейчас доложим.

Один из часовых исчез. Мы остались за воротами под прицелом вышек. Впрочем, ничего обидного в такой предосторожности не было. В здешних местах гостей сперва проверяли и только потом решали, стоит ли впускать. У нас в Малом Днище поступили бы точно так же.

Вскоре за воротами послышались голоса. Мост медленно опустился, створки разошлись, и навстречу нам вышел слуга.

— Милости просим, Александр Алексеевич. Извольте за мной.

Во дворе лошадей приняли конюхи и повели к конюшне — просторной, крепкой, с каменным нижним этажом. Я передал поводья и огляделся.

Само имение оказалось небольшим, но ладным. Некоторые дома были сложены из камня. Окна в них сделали узкими, так что при необходимости любое можно было быстро превратить в бойницу.

Мужики ходили вооружёнными: у кого нож за поясом, у кого топор, у кого ружьё на плече. В отдалении хлопали выстрелы. Я пригляделся и хмыкнул: там находилось стрельбище с земляным валом и мишенями, рядом тянулось длинное приземистое здание казармы.

Да, сразу видно, что здесь всем распоряжался человек военный.

К нам подошёл провожатый.

— Прошу-с за мной, ваше благородие. Денщика вашего, ежели не нужен, на постой определим. Накормим, напоим, всё как положено.

Петри посмотрел на меня. Я показал ему рукой, чтобы шёл. Он кивнул и отправился вслед за одним из слуг. Мы же с провожатым двинулись дальше. Я шёл, с интересом вертя головой и подмечая всё новые интересные детали…

Как вдруг увидел чудище.

Откуда-то из глубины имения на меня летело нечто огромное, белое и лохматое. На мгновение мне показалось, что это медведь — только слишком низкий, слишком быстрый и непривычного цвета. Громадная голова, широкая морда, тяжёлая грудь, лапы размером с богатырскую ладонь… Густая шерсть тряслась на бегу, а из глубины мохнатой туши вырывался такой низкий рык, что я почувствовал его грудью.

Я уже видел мертвяков и знал, какие твари встречаются в наших лесах. Но такого чудища прежде не попадалось. Оно неслось прямо на меня, и добрых намерений в этой спешке я не заметил.

Рука сама потянулась к Лепажу.

— Дубравин, нет!

Из-за угла показался Сабуров. Коротко свистнул и рявкнул:

— Аза! Стоять! Стоять, я сказал! Нельзя!

Громадина резко затормозила, оставив в земле глубокие борозды, и замерла в паре шагов от меня. Я тоже остановился. Руку с пистолета убрал, но медленно и не сводя глаз с оскаленной пасти.

Чудище вывалило язык и принялось тяжело дышать, обдавая меня горячим духом.

— Молодец, Аза! Умница! — похвалил Сабуров. — Нюхай. Свои!

Аза подалась вперёд. Огромный чёрный нос прошёлся по моему сюртуку, карманам и рукам. Я стоял, не шевелясь. Не хотелось случайным движением выяснить, насколько хорошо она усвоила хозяйские команды.

Наконец, чудище закончило осмотр и повернулось к Сабурову.

— Молодец! Иди!

Аза, кем бы она ни была, послушно потрусила прочь.

Я проводил её взглядом и повернулся к Дмитрию Александровичу.

— Слушай, что ты за чудище приручил? Это же ужас сплошной!

— Сам ты чудище, Дубравин, — хмыкнул Сабуров. — Это Аза. Кавказский волкодав. В честь Азау назвал — места есть такие возле Эльбруса. Скажи, хороша?

— Безумно, — буркнул я. — С первого взгляда влюбился.

— Эх, ничего ты в собаках не понимаешь. — Он махнул рукой. — Какими судьбами? Случилось чего?

— И да и нет. Случилось, но ничего страшного. Хочу с тобой посоветоваться.

— Посоветоваться — это хорошо, — осклабился хозяин. — Советы я давать люблю. Особенно если не на пустой желудок. Пойдём, прикажу на стол накрывать. Ты как раз вовремя, обедать собираюсь. Составишь компанию?

Отказываться я, разумеется, не стал.

Мы пошли по деревне. По дороге Сабуров показывал своё хозяйство, а я всё больше убеждался, что первое впечатление меня не обмануло. Логвиново было устроено как небольшой военный лагерь. Дома поставлены так, чтобы между ними оставались прямые проходы, подходы к стенам не загромождены, оружие у людей под рукой. Ничего лишнего и случайного.

Наконец, мы подошли к барскому двору, и я с трудом сдержал удивлённый вздох.

За первой линией обороны Сабуров устроил вторую. Двор окружала настоящая каменная стена, заканчивавшаяся железными остриями. Ворота — дубовые, окованные полосами железа. По углам стояли вышки, на каждой дежурил часовой.

За воротами в глубине просторного двора высился двухэтажный каменный дом. Окна узкие, первый этаж почти глухой. Вместо балконов — площадки, с которых удобно вести огонь. В стороне за оградой бегали ещё два таких же чудища, как Аза.

— Нормально ты тут укрепился, — сказал я, осматривая всё это великолепие.

— Ну, мне так нравится, — Сабуров пожал плечами. — Люблю, знаешь ли, чувствовать себя в безопасности.

Я хмыкнул. Безопасность в Псковской губернии ценили многие, но не у всех хватило бы денег и смекалки устроиться так же, как Сабуров.

Мы обошли дом и поднялись по ступенькам на летнюю террасу. Она располагалась с теневой стороны под широким навесом и выходила в сад. Здесь было прохладнее, чем во дворе. Пахло нагретой зеленью, дымом от жаровни и свежим хлебом, а откуда-то из-за стены по-прежнему доносились редкие выстрелы со стрельбища.

Слуги уже накрывали на стол. Белая скатерть почти скрылась под блюдами, кувшинами и соусниками, но люди продолжали что-то приносить. Одна из служанок — видная статная девка — как раз проходила мимо Сабурова с большим блюдом в руках. Дмитрий Александрович ухмыльнулся и походя шлёпнул её по заду. Девка взвизгнула, подпрыгнула и едва не расплескала соус, но больше для виду. Обернулась на хозяина, озорно улыбнулась и понесла блюдо дальше. Кажется, ей даже понравилось. Во всяком случае, никакого негодования у неё на лице я не заметил.

Я проводил её взглядом и оглядел остальных служанок. Все молодые, все справные, все хороши собой. Как на подбор. Впрочем, почему «как»? Старый вояка устраивал своё хозяйство вдумчиво и, похоже, старался не упускать ни одной важной подробности.

— Садись, чего встал? — Сабуров уже опустился в широкое кресло и вытянул ноги. — Сейчас хоть выпьем по-человечески, да пообедаем. Ты, Дубравин, такого даже в своих Петербургах не едал, готов спорить!

Я устроился напротив. Тут же подоспела служанка с графином тёмно-красного вина. Сабуров сам наполнил два бокала, один подвинул мне, второй поднял перед собой.

— Твоё здоровье!

— И твоё.

Звякнул хрусталь. Я сделал глоток и с удивлением хмыкнул. Вино оказалось густым, терпким, с тяжёлым вкусом спелых ягод, сначала чуть вязало язык, затем оставляло во рту приятную сладость и лёгкую горечь.

— Хорошо, — признал я и отпил снова.

Сабуров довольно подкрутил ус.

— А то ж! Это тебе не козодоевское крымское, хотя то тоже недурно. Кахетинское, братец. Из саперави. Такое не пьёшь — ешь почти.

Он был недалёк от истины. Вино казалось настолько плотным, что им действительно можно было если не наесться, то хотя бы обмануть желудок. Впрочем, обманывать мой желудок явно никто не собирался. Судя по блюдам на столе, поработать ему сегодня предстояло на совесть.

Первой на стол поставили круглую лепёшку, ещё вздутую от жара. Девушка ловко разрезала её, и из-под румяной корки потянулся расплавленный белый сыр. Следом появился длинный поднос с мясом, зажаренным на углях. Крупные куски лежали вперемешку с кольцами лука и зеленью; на тёмной корочке блестел сок, пахло дымом, перцем и какими-то непривычными пряностями.

Я потянулся было к мясу, но тут принесли ещё одно блюдо. На нём ровными рядами лежали небольшие свёртки из виноградных листьев. За ними появились экзотические баклажаны с ореховой начинкой, поджаренный до золотистой корочки сыр и три соусника: один с густым красным соусом, второй с зелёным, третий — с тёмным сливовым. От красного пахло перцем, от зелёного — чесноком и свежими травами, от сливового — кислой ягодой.

Служанки отступили, но лишь затем, чтобы пропустить мужика с тяжёлым котелком. Крышку сняли уже на столе. Изнутри повалил густой пар, запахло бараниной, луком и зеленью. В наваристой похлёбке виднелись куски мяса размером едва ли не с мой кулак.

Я внимательно оглядел стол, потом посмотрел на Сабурова.

— Слушай, зачем так много? Мы же вдвоём всё это не съедим.

— Ну и что? — Он уже успел отломить кусок лепёшки и теперь намазывал на неё острый соус. — Что не съедим, людям в деревню отдам. Им тоже вкусно покушать хочется, а мне не жалко.

Я покачал головой. С этой стороны Дмитрия Александровича я прежде не видел. Тот же Козодоев, готов был спорить, из одного принципа распорядился бы отнести остатки на псарню или вывалить свиньям. Не потому, что жалко, а потому, что барское простому мужику есть не положено. Сабурову же подобные тонкости были безразличны. Господа всё не съели — люди поедят. И всем будет хорошо.

— Слушай, а откуда это всё? — я обвёл рукой стол. — Ну, в смысле, кто готовит-то красоту такую? Неужто бабы деревенские?

Сабуров расхохотался.

— Нет уж, Дубравин, — отсмеявшись, ответил он. — Бабе нашей даже рецепт точнейший составь — а на выходе всё равно щи получатся. Что тоже хорошо, безусловно, но иногда хочется себя побаловать. Повар у меня есть, с Кавказа его привёз. Сегодня, видать, в хорошем настроении — ишь, как расстарался!

Я попробовал кусок горячей лепёшки. Корочка хрустнула, мягкое тесто пахнуло маслом, солоноватый сыр обжёг язык. Пришлось срочно запить вином.

Сабуров наблюдал за мной с нескрываемым удовольствием.

— Нравится?

— Ещё бы! — искренне признался я.

Если всё, что стояло на столе, такое же вкусное, я рисковал умереть от разрыва желудка. Но из-за стола не встану, покуда будет, куда еду запихивать. Такого я действительно ещё не ел.

Довольный произведённым впечатлением, Сабуров заржал, хлопнул ладонью по столу и велел подать водку. Служанка принесла запотевший штоф и две небольшие рюмки. Дмитрий Александрович наполнил их до краёв и поставил одну передо мной.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Мы же только что вино пили.

— Ну да. Вином размялись, теперь и по беленькой можно, — жизнерадостно кивнул Сабуров, и я лишь вздохнул.

Похоже, домой сегодня я не уеду. Не будет сил на это — ни духовных, ни человеческих.

— Ну, давай тяпнем по маленькой, закусим, а там расскажешь, чего у тебя приключилось, — предложил Сабуров.

Мы выпили. Водка была ледяной, а потому сначала показалась почти безвкусной, зато через мгновение обожгла горло и ухнула в желудок. Я тут же взял мясо, обмакнул в зелёный соус и откусил. Под зажаристой корочкой оно оказалось мягким и сочным. Дым, чеснок, перец, сладкий лук — всё смешалось, и я на некоторое время забыл, что вообще собирался разговаривать.

Кавказский повар Сабурова своё дело знал. Теперь становилось понятно, почему Дмитрий Александрович говорил о нём с такой гордостью.

Хозяин тем временем налил ещё по одной. Мы выпили, закусили — теперь уже кислым сливовым соусом с мясом — и только после этого Сабуров откинулся в кресле.

— Ну, выкладывай.

Я посидел с минуту, собираясь с мыслями, и рассказал ему о визите Краснова. Сабуров слушал молча. Отрезал ножом кусок жареного сыра, макнул в красный соус, прожевал, потянулся за следующим. Лишь когда я дошёл до предложения Козодоева поквитаться со мной, он перестал есть и поднял глаза.

— Прямо так и сказал? — уточнил он.

— Со слов Краснова — прямо так.

— Хм… Продолжай.

Я закончил рассказ и перешёл к ночному нападению в Порхове. Об этом Сабуров прежде не знал. Я описал тёмный переулок, двоих с дубинками и их явное намерение не ограбить, а забить меня до смерти. А вот что произошло с телами после, упоминать не стал. Незачем. Пусть Дмитрий Александрович и оказался невольно посвящён в мои тайны, некоторые вещи, всё же лучше держать при себе.

Пока я говорил, Сабуров медленно жевал сыр и смотрел в стол. Затем вытер пальцы салфеткой, провёл ею по усам и покачал головой.

— Ну что я могу сказать тебе, братец… Дело гнилое. Краснов твой перед исправником воды в рот наберёт, если ещё не уехал в свой Петербург. Скажет, не так его понял, пошутил, пьян был. А всё остальное к делу не подошьёшь. Козодоев — уважаемый человек, участник дворянского собрания. Просто так его не сковырнуть.

— И что предлагаешь?

Сабуров взял рюмку, покрутил её между пальцами, но пить пока не стал.

— Держать ухо востро. Мужиков своих вооружить, из деревни без нужды не высовываться и ждать. Чем больше Михал Васильич злится, тем выше шанс, что совершит ошибку. А ты сам первым не лезь.

— То есть опять сидеть и ждать, пока он что-нибудь придумает?

— А ты хотел, чтобы я тебе лёгкое решение показал? — Он хмыкнул, выпил водки и закусил мясом. — Можно, конечно, ночью к нему заявиться небольшой группой да потолковать. Клинком по горлу.

Я решил, что ослышался.

Сабуров же спокойно обмакнул следующий кусок мяса в соус и продолжил:

— Только деревня у него большая. Пока до дома доберёмся, часовых положим, дворню перебьём… Потом свидетелей зачищать придётся. Половину поместья вырежем, и всё равно ведь кто-нибудь увидит. В погребе отсидится или в лес уйдёт. А мне на каторгу пока не хочется.

Он выпил и принялся закусывать, с таким видом, словно только что обсуждал не убийство нескольких десятков человек, а разделку кабана.

А я так и застыл с рюмкой в руке.

Нет, он не шутил. Не храбрился после выпитого и не пытался меня напугать. На полном серьёзе прикидывал, сколько людей придётся вырезать вместе с Козодоевым, и получится ли после этого уйти незамеченными. Для Дмитрия Александровича, похоже, не существовало большой разницы, кого резать: мертвяка, свинью или козодоевскую дворню. Есть задача, есть люди, которые мешают её добиться её выполнения. Значит, людей следует убрать.

Сам я о подобном даже не думал. Одно дело — убить открыто, в бою или на дуэли. И совсем другое — ночью пробраться в чужой дом, перерезать человеку горло, а затем ходить по двору и добивать тех, кто мог тебя увидеть.

Впрочем, сам факт, что ради меня Сабуров готов был всерьёз обсуждать подобное, всё равно льстил. Кажется, я действительно нашёл здесь настоящего друга. Страшного, безжалостного, но настоящего.

— Нет, — проговорил я, наконец поставив рюмку. — На такое я не пойду.

— Ну вот и я, пожалуй, тоже, — спокойно согласился Сабуров. — Долго, шумно, а выгоды никакой. Так что сиди в обороне и не отсвечивай. Чай, приступом Козодоев на тебя не пойдёт и убийцу с отравленным стилетом не отправит. Впрочем, что-то мне подсказывает, самому убийце в таком случае тоже не поздоровится.

Я хмыкнул и всё-таки выпил.

Почти теми же словами со мной разговаривал отец Евстахий. Сиди тихо, не суетись и не высовывайся. Забавно: священник и наёмник были совершенно разными людьми, а совет дали один и тот же. Видимо, к нему и правда стоило прислушаться.

Сабуров снова потянулся к штофу.

— Так что? Можем приступать непосредственно к обеду? Или у тебя ещё что-то есть?

Я медленно обвёл взглядом стол. Блюд на нём меньше не стало. Скорее наоборот — служанки успели принести ещё хлеба и поменять остывшее мясо на горячее.

— А это, значит, ещё не обед? — оторопело проговорил я.

— Это закуска, Дубравин. Так что?

— Есть ещё кое-что, — сказал я, отсмеявшись. — Вот, смотри, что мой кузнец придумал.

Я достал из внутреннего кармана сложенный чертёж Кузьмы, развернул, отодвинул блюдо с жареным сыром и положил лист перед Сабуровым.

Тот сперва посмотрел лениво, явно больше из вежливости. Потом перестал жевать. Придвинул чертёж ближе, склонился над ним, провёл пальцем вдоль нарисованного ствола. Перевернул лист, будто надеялся найти на обороте продолжение, вернул, вытер руку прямо о штаны и снова уткнулся в рисунок.

— Интересно… — пробормотал он. — Интересно…

Наконец, он поднял голову и гаркнул:

— Евфросинья!

Я вздрогнул. Служанка, ожидавшая в стороне, дёрнулась и едва не выронила кувшин.

— Здесь я, Дмитрий Александрович!

— А ну-ка подай сюда Глеба! Да поскорее!

Евфросиния поставила кувшин, подобрала юбки и бегом направилась в дом. Сабуров снова склонился над чертежом. Пошевелил губами, проследил пальцем стрелку возле вытянутого колеса и постучал ногтем по нарисованному курку.

Через несколько минут на террасе появился сухонький мужичок в пенсне. Несмотря на очки и тщедушный вид, выглядел он, как мастеровой: руки в мозолях, рукава рубахи закатаны, штаны в пятнах оружейного масла.

— Звали, Дмитрий Александрович?

— Звал. А ну, посмотри! Чего думаешь?

Сабуров подвинул ему чертёж, затем повернулся ко мне.

— Глеб у меня навроде твоего Кузьмы. Тоже изобретать мастак. Посмотрим, чего скажет.

Глеб поправил пенсне и склонился над листом. Изучал долго и молча. То приближал рисунок к лицу, то отодвигал, затем развернул боком и задержался на изображении вытянутого колеса. Сабуров не торопил его, только барабанил пальцами по столу. Я тоже молчал.

Наконец, мастер выпрямился и ещё раз поправил пенсне.

— Изрядно придумано. Очень хорошая вещь получиться может. Но пробовать надо. Делать опытный образец, смотреть, испытывать… Дорого. И работа тонкая нужна, у нас не осилим.

— Да это я и без тебя знаю, что у нас не осилим, — Сабуров махнул рукой. — Ладно. Спасибо, Глеб, можешь идти.

Тот поклонился и удалился. Дмитрий Александрович проводил его взглядом, затем ещё раз посмотрел на чертёж и аккуратно сложил по прежним сгибам.

— Значит так, Александр Алексеевич. — Он протянул бумагу мне. — Спрячь эту штуку и никому больше не показывай.

Я убрал чертёж во внутренний карман.

— Почему?

— Объясню. Только разговор у нас будет долгим. — Сабуров усмехнулся в усы и снова взялся за штоф. — Сегодня ты у меня ночевать остаёшься — и не отпирайся. Баньку затопим, попаримся по-сабуровски. Раньше ужина ты всё равно уже не уедешь, а после ужина и не захочешь. Но сначала мы по-человечески отобедаем.

Он наполнил рюмки. Я посмотрел на стол, и подумал, что если мы до этого не по-человечески обедали, то что же будет дальше?

В итоге я лишь смиренно кивнул. То, что домой сегодня не уехать, я уже и сам понял.

А вот что за разговор задумал Дмитрий Александрович, было действительно интересно. Даже интереснее, чем узнать, что представляет собой баня по-сабуровски.

Впрочем, и то и другое мне предстояло вскоре выяснить. Главное — не лопнуть до этого момента от сабуровских угощений.