Крымское вино предназначалось премьер-майору Озерову. После извлечения стрелы доктор Мейер запретил пациенту пить, зато распорядитель уже успел откупорить бутылку и принести её в мой дом вместе с двумя серебряными кубками. Возвращать добро в войсковой погреб никто не собирался, поэтому к вечеру мы с немецким доктором сидели у открытого окна и понемногу уничтожали лекарство, которое перестало требоваться раненому.

Разговаривали мы на латыни. Мейер хорошо понимал русский, однако временами застревал на нужном слове, а моего немецкого хватало на приветствие, счёт и требование сдать оружие, что засело ещё из фильмов. А объяснять, почему я знаю фразы «не стрелять», «руки вверх» и «Гитлер разбит», было бы очень трудно, а в особенности — кто такой Гитлер.

Вино оказалось густым, терпким и слишком сладким на мой вкус. После бессонной ночи и операции оно быстро нагрело лицо, зато руки наконец перестали дрожать. На столе между нами лежал отмытый наконечник стрелы, а рядом стоял винтовой захват Кондрата.

Мейер поднимал железо к свету, рассматривал четыре губы инструмента и возвращал на место. Несколько раз он собирался заговорить, делал глоток и снова замолкал. Его терпения хватило примерно на половину кубка.

— Скажите прямо, коллега, где вы научились так работать? — спросил он на латыни. — Я видел опытных хирургов в Мюнхене, Вене и Петербурге. Но вы слишком быстро сориентировались и придумали новый инструмент.

— У каждого есть свои удачные дни. Сегодня был мой.

— Ещё вы говорите по-русски как уроженец Рязани, называете себя пражанином и живёте среди донских казаков. Для совпадения много странных случайностей в одном месте.

— Так случается порой.

Я не стал в длинную растекаться в объяснениях, прекрасно понимая, что вряд ли мы встретимся ещё хоть раз за стенами Черкасска. Потому пришлось выдать ёмкую версию моей истории.

Мейер откинулся на стену и улыбнулся. В его взгляде оставалось сомнение, но прямого обвинения я не услышал.

— Очень несчастная дорога для человека с редкими способностями. Почему вы всё ещё здесь? В Петербурге за один такой случай вас приняли бы в госпиталь или хотя бы представили Медицинской канцелярии.

— До Петербурга несколько тысяч вёрст. У меня недавно появились дом, конь и первая приличная сабля. Две недели назад не имелось даже сапог. Сначала требуется заработать на дорогу и получить бумаги, которые переживут следующую встречу с разбойниками.

— Бумаги важнее сабли, — согласился Мейер. — В столице человек без свидетельств быстро превращается из учёного врача в бродячего цирюльника.

— Тогда объясните, каким образом немецкого доктора допустили к чиновнику такого чина. Россия сейчас воюет с прусским королём. После каждого вашего слова охрана должна искать под кроватью карту Петербурга.

Мейер поднял палец и с достоинством поправил меня. В эту минуту он выглядел человеком, у которого задели самую важную часть родословной:

— Я баварец. Прошу никогда не путать честного уроженца Мюнхена с пруссаком.

— Для казака за стеной вы оба немцы.

— Для казака, возможно. Для Военной коллегии между нами имеется существенная разница. Баварский курфюрст не служит Фридриху, баварцы сражались против пруссаков в имперском войске. Я девять лет живу в России, принёс присягу, имею свидетельства из Ингольштадта и рекомендации двух русских генералов. Иван Сергеевич знает меня давно и доверяет моим рукам.

— Значит, одного слова «баварец» всё-таки оказалось мало.

— Для начала разговора его хватает. Остальное решают служба и документы.

Он рассмеялся и разлил остатки вина поровну. Ответ мне понравился. Мейер получил своё место рядом с премьер-майором тем же способом, который предстоял мне: сначала доказал пользу, затем обложил её печатями и именами влиятельных людей.

— Если решитесь приехать в столицу, найдите меня, — продолжил он. — Обычно я живу возле Литейной части, адрес оставлю письменно. Покажу ваши инструменты знакомым, помогу представить прошение и подтвержу, что видел вашу работу. После сегодняшней операции такое свидетельство кое-что значит.

Несколько секунд я молчал. Петербург всё это время оставался далёкой точкой, к которой требовалось когда-нибудь начать двигаться. Теперь в городе появился человек, готовый открыть хотя бы первую дверь.

— Вы плохо выбираете знакомых, доктор Мейер. Сначала премьер-майор со стрелой в голове, теперь подозрительный пражанин без бумаг.

— Зато скучать не приходится. В столице слишком много врачей, которые умеют говорить о науке и боятся прикоснуться к ране. Там человек ваших способностей найдёт место.

Я протянул ему руку. Мейер пожал её удивительно крепко.

В дверь ударили костяшками, после разговора с немцем я уже представил себя Штирлицем в анекдоте, но внутрь вошёл один из атаманских казаков, снял шапку и оглядел пустую бутылку.

— Степан Данилович требует пражского лекаря к себе. Доктору Мейеру велено вернуться к премьер-майору, тот проснулся и хочет увидеть писарей.

— Писарей ему пока нельзя, — одновременно сказали мы.

Казак пожал плечами. Спор двух врачей с премьер-майором его явно не касался. Мейер забрал кубки, наконечник и обещал передать Озерову наше общее решение.

Я надел кафтан и пошёл следом за посыльным. Войсковой атаман ждал в доме, приготовленном для столичного гостя. Возле ворот стояла усиленная охрана, во дворе толпились офицеры из свиты, казаки и двое перевязанных солдат.

Озерова разместили в верхней комнате с открытыми ставнями. Мейер уже сидел возле кровати, держал пальцы на запястье пациента и не позволял поручику развернуть дорожную канцелярию. Степан Данилович стоял у окна с перначом под мышкой.

Майор выглядел плохо. Правая половина лица распухла, повязка закрывала щёку и глаз, губы побелели. При моём появлении он пошевелил пальцами обеих рук и потребовал воды ясным голосом.

Я проверил зрачки, движения, речь и повязку. Кровь почти перестала проступать. Пульс оставался частым, жара пока не было, зрение в правом глазу сохранилось.

— Ну? — спросил Ефремов. — Только без учёных оговорок.

— Майор выживет. Ближайшие дни останутся опасными из-за жара и нагноения, однако саму операцию он перенёс. Сейчас ему нужны покой, вода и доктор Мейер рядом.

— Слышали? — Озеров повернул голову к поручику и тут же поморщился. — Несите книги.

— Книги останутся в сундуке, — ответил я. — Начнёте проверку завтра, если не появится жар. Сегодня ваши обязанности состоят из сна и дыхания.

— Я ради обязанностей сюда приехал.

— Поэтому постарайтесь до них дожить.

Мейер одобрительно кивнул. Ефремов долго смотрел на майора, затем приказал поручику оставить одного писаря за дверью и унести остальные бумаги. Спор закончился раньше, чем Озеров успел собрать силы для нового приказа.

В соседней горнице уже ждали войсковые старшины. Вдоль стен стояли лавки, на столе лежала карта окрестных степей, донесение поручика и две калмыцкие стрелы. Максим Фёдорович сидел ближе к атаману. Кроме него собрались ещё восемь седых казаков, лица многих я видел на площади и в соборе.

Моё присутствие никого не обрадовало. Ефремов указал мне место возле двери и сразу объяснил причину вызова.

— Ты видел раненых с дороги и говорил с охраной. Повторишь, если спросят. Потом решим, нужен ли лекарь дальше.

Один из старшин прочитал донесение. На обоз Озерова напали около трёх десятков всадников. Пятеро остались лежать возле дороги, ещё двоих взяли живыми, остальные ушли на юго-восток. Пленные назвали себя людьми зайсанга, который порвал с ханскими начальниками, увёл несколько кибиток и кормился грабежом.

— Ватага отколовшаяся, — сказал сухой старик с бельмом на левом глазу. — Дондук-Даши их не посылал. Хан сейчас людей для общей войны даёт и с Петербургом ссориться не станет. Отправим ему пленников и письмо, пусть сам виновных судит.

— Пока письмо дойдёт, они ещё три хутора вырежут, — возразил Максим Фёдорович. — Сегодня полезли на майорский обоз, завтра ударят по рыбным ватагам. Степь уважает быструю расплату.

— Убьём людей хана, получим ссору с улусами. Калмыки рядом кочуют, торгуют с нами и вместе на службу ходят. Из-за тридцати дурных голов войну начинать нельзя.

— Война начнётся, если хан станет защищать разбойников. Пока предлагаю догнать тех, чья кровь уже осталась у нашей дороги.

Голоса поднялись сразу с нескольких лавок. Одни предлагали усилить дозоры и дождаться ханского ответа. Другие требовали собрать казаков до рассвета, пройти по следу и вернуть всё награбленное. Старшина возле карты напомнил, что главные силы войска разошлись по дальней службе и разбрасываться людьми опасно.

Ефремов слушал, не вмешиваясь. На вчерашней драке в кабаке ему хватило нескольких фраз, чтобы усмирить вооружённых людей. Здесь перед ним сидели старшины, каждый командовал казаками и привык отстаивать собственное мнение, поэтому атаман позволял им высказать всё.

— Премьер-майор жив, — сказал казак с бельмом. — Государева кровь не пролилась. Охрана отбилась, нападавшие потеряли людей. Этого достаточно для ответа.

— Двое солдат убиты, пятеро ранены, — напомнил я от двери. — У одного саблей вскрыто плечо до кости. Государеву кровь вы считаете отдельно от солдатской?

В горнице стало тихо. Старик повернулся ко мне и нахмурился.

— Лекарь, тебя про раны спросили?

— Меня позвали говорить о людях, которых привезли с дороги. Двое уже не заговорят, ещё один может потерять руку. Для них ответ пока выглядит слабым.

Максим Фёдорович кашлянул в кулак, скрывая усмешку. Ефремов не сделал мне замечания, хотя взглядом приказал дальше слушать молча.

Старшины снова заговорили. Теперь спор касался размера отряда и цели похода. Посылать сотню считали опасным: разбойники могли соединиться с другими недовольными людьми. Собирать полк ради небольшой ватаги тоже не имело смысла.

— Две сотни конных, — решил Максим. — Возьмём следопытов, запасных лошадей и лёгкие телеги. Догоним за два дня, если они к дальним улусам не ушли.

— Три сотни, — поправил другой старшина. — Часть поставим заслоном у переправ. Тогда никто не рассыплется по балкам.

— Через сутки три сотни не соберёшь.

— В Черкасске хватит людей. С ближних станиц подойдут по дороге.

Ефремов положил пернач поверх карты. Разговоры оборвались.

— Хану сегодня уйдёт письмо, — сказал атаман. — Напишем, что преследуем людей, напавших на государева посланника. Мирные кибитки, скот и торговых людей не трогать. Кто возьмёт чужое под видом мести, получит плети и вернёт втрое.

Он провёл пальцем по дороге, где произошла засада, затем сдвинул его к юго-востоку. Все склонились над картой, следя за движением его руки.

— К полудню выступят две сотни из Черкасска. Третья соберётся из ближних станиц и перехватит путь к Манычу. Командовать будет войсковой есаул Рябов, Максим Фёдорович пойдёт с ним. Задача — найти ватагу, потребовать выдать зачинщиков и вернуть пленных с добычей. Станут сопротивляться — бить.

Возражений больше не прозвучало. Седой казак с бельмом медленно кивнул, признавая решение. Спор между осторожностью и местью закончился приказом, который оставлял хану возможность отмежеваться от разбойников и позволял казакам немедленно отвечать на нападение.

Старшины начали распределять сотни, припасы и места сбора. Я представил телеги на степной дороге, раненых поверх грязных попон и казаков, которые умеют перевязать рану клочком рубахи. Решение пришло раньше, чем я успел найти в нём все недостатки.

— Возьмите меня.

Несколько человек посмотрели на меня с одинаковым недоумением. Максим Фёдорович перестал записывать имена.

— Куда тебя взять? — спросил Ефремов.

— В поход. Раз предстоит бой, будут раненые. Я могу оказывать помощь сразу, пока человека ещё можно спасти.

— Ты Озерова оперировал, за ним и следи, — сказал старик с бельмом. — Нечего лекарю среди казаков путаться. В бою тебя самого охранять придётся.

— За майором останется доктор Мейер. Он девять лет служит в России, знает пациента и справится с уходом. В степи за вашими людьми останутся молитва. Иногда её достаточно, но не когда прилетит десяток стрел.

— Наши казаки без пражских лекарей веками ходили.

— Поэтому многие умирали от ран, с которыми могли прожить ещё сорок лет. Я не обещаю сделать всех бессмертными, но со мной живых останется в разы больше.

Максим Фёдорович отложил перо. Он знал цену моим словам лучше остальных: Гаврила, Данила и майор остались живы после случаев, которые местные лекари легко признали бы безнадёжными.

— Польза от него будет, — сказал он. — В хвосте колонны поставим, возле запасных коней. К передовой без приказа не полезет.

— Он верхом едва сидит, — возразил ещё один старшина. — Вчера видел, как его по улице несло.

— Сегодня сидит лучше. Через неделю перестанет пугать лошадь.

— Через неделю поход закончится.

— Тогда лошадь потерпит.

По лавкам прошёл смех. Я дождался тишины и повернулся к атаману.

— Конь у меня есть, оружие тоже. Казённого жалованья не прошу. Нужны место на одной телеге, чистое полотно, котёл, крепкое вино для обработки ран и помощник из тех, кто выполняет приказы.

Ефремов постучал пальцами по перначу. Он явно решал, сколько неприятностей способен создать чужеземный лекарь внутри походной колонны.

— С оружием обращаться умеешь?

— Стреляю хорошо. Саблей Фёдор Греков учит, поэтому врагу пока безопаснее держаться возле меня.

Максим громко хмыкнул. Кто-то из старшин снова рассмеялся.

— Пойдёшь при второй сотне, — решил атаман. — Раненых принимает войсковая казна, значит, полотно и телегу получишь. В бой без приказа не лезть, от сотни не отставать. Если есаул велит уходить, спорить не станешь.

— Всё выполню.

— Тогда собирайся. К полудню должен стоять у северных ворот со всем имуществом.

На этом совет для меня закончился. Старшины остались обсуждать фураж, дозоры и проводников, а я вышел во двор. Ночная прохлада ударила в лицо и сразу выветрила остатки крымского вина.

До похода оставалось меньше суток. За это время требовалось проверить пациентов, передать Мейеру инструкции, собрать инструменты, получить припасы и убедиться, что Карай выдержит седока, который недавно считал часовую прогулку верхом серьёзным достижением.

Мейер встретил мою новость спокойно. Он ещё раз уточнил, куда уходит отряд, затем потребовал оставить письменный список признаков ухудшения у Озерова. Писать по-русски я мог, однако почерк современного врача выглядел бы подозрительнее любого шифра, поэтому наставления записал латинскими словами.

— Сегодня я предложил вам место в Петербурге, — заметил он. — Через час вы записались в степной поход. Вы всегда выбираете самый длинный путь к цели?

— Я военный врач. Привычка идти туда, где скоро появятся раненые, пережила даже удар по голове.

— В вашей истории с каждым кубком открываются новые главы.

— Остальные расскажу в столице. Сохраните премьер-майора живым, иначе ваше свидетельство потеряет вес.

Мы проверили Озерова перед полуночью. Жара не было, сознание оставалось ясным. Майор выслушал новость о походе и велел поручику выдать казакам часть пороха из его обоза, хотя Ефремов об этом ещё не просил.

Утром мой двор превратился в склад. Из войсковой казны привезли два свёртка холста, мешок старого мягкого полотна для корпии, котёл, пять шерстяных одеял, бочонок крепкого вина, воск, сало и моток прочной нити. За отдельную плату удалось получить мёд, соль, овёс и несколько деревянных шин.

Кондрат Жаров принёс оставшиеся инструменты раньше срока. Два длинных ножа, малая пила, ножницы, щипцы, иглы и зажимы легли в кожаный свёрток. Кузнец предупредил, что один из зажимов закалён плохо, и обещал переделать его после возвращения.

— Если сломаешь оба ножа, в степи оставайся, — сказал он. — Второй раз такую тонкую дрянь ковать не стану.

— Вернусь и закажу ещё три. К тому времени поймёшь, что это выгоднее подков.

— Тогда точно оставайся.

Степан Кривой помог разложить имущество по двум сумкам и долго требовал взять его помощником. Я отказал: в городе оставались Гаврила, Данила, Наталья и новорождённый Егор. Степан уже умел менять простые повязки, кипятить инструменты и различать опасный жар. Здесь от него было больше пользы.

Перед выходом я обошёл всех четверых. Гаврила ходил по комнате и рвался присоединиться к сотне, хотя рана на боку ещё не закрылась. Данила выпросил обещание оставить ему саблю на случай нападения на город. Наталья держалась без жара, Егор ел и возмущался каждым прикосновением.

К полудню Карай стоял осёдланным возле моего крыльца. На правой стороне седла висела кобура с пистолем, слева я закрепил медицинскую сумку. Сабля Прохора тянула пояс вниз, а скатка с попоной делала меня похожим на торговца, который решил увезти весь дом.

Последней частью снаряжения стала белая полотняная повязка. Я вырезал из старого красного кафтана две полосы, сложил их крестом и пришил к ткани крупными стежками. Потом обмотал повязку вокруг левого плеча поверх одежды.

Официального смысла такой знак пока не имел. Международное соглашение, которое сделает красный крест защитой для врачей и раненых, появится больше чем через сто лет. Сейчас яркий знак решал простую задачу: любой казак в суматохе мог увидеть, где находится лекарь.

— Крест красивый, — оценил Степан. — Издали видать. Стрелять по тебе тоже удобнее.

У северных ворот Черкасска собиралось войско. Сотни строились вдоль дороги, старшины проверяли людей по спискам, мальчишки держали запасных коней. Лёгкие телеги с сухарями, крупой, порохом и моим котлом уже вытянулись за последними рядами.

Казаков оказалось больше двух сотен. К основной колонне присоединились добровольцы, охотники за отбившимся скотом и родственники убитых солдат. Над всадниками поднимался целый лес пик, длинные древки покачивались и уходили остриём в светлое небо. Между ними виднелись ружья, знамёна и меховые шапки.

Карай чувствовал общее возбуждение. Он перебирал ногами, тянулся за соседними конями и несколько раз пытался перейти на рысь. Я удерживал его коленями, ослаблял повод и вспоминал наставления Фёдора.

Запах конского пота, кожи, пороха и дорожной пыли вернул старое чувство. Формы, строя и привычных команд вокруг не было, зато передо мной снова собиралась полноценная военная колонна. Люди проверяли оружие, ругались из-за места в строю и прятали тревогу за грубыми шутками. Через несколько часов кто-то из них мог лечь на землю и позвать врача.

В прошлой жизни я выезжал с подразделениями в санитарной машине, носил бронежилет и знал, куда доставят тяжёлого раненого. Здесь весь мой госпиталь помещался в двух сумках и на одной телеге. Отступать от принятого решения из-за этого не хотелось.

Фёдор подъехал сбоку и осмотрел меня от сапог до белой повязки. На его седле висели карабин и две пистольные кобуры, к правому стремени крепилась короткая пика.

— На коне ты выглядишь как куль с дерьмом, — сообщил он. — Кривой, раздутый и вот-вот свалишься.

— Спасибо за поддержку. Ты всегда так поднимаешь дух перед походом?

— Зато куль полезный. Если мне стрелу в голову поймают, будешь рядом и соорудишь ещё одни клещи.

Он шлёпнул меня по плечу, едва не сбив набок, и встал впереди второй сотни. Я поправил седло, проверил застёжку сумки и нашёл глазами медицинскую телегу.

Возле ворот появился Ефремов. Атаман поднял пернач, разговоры стихли, пики перестали качаться. Впереди колонны трубач набрал воздух. Короткий медный сигнал прокатился над дорогой и деревянными стенами. Первые ряды тронулись, следом пошли сотни, телеги и запасные кони. Черкасск медленно остался за спиной, а впереди раскрылась степь.