Первые несколько вёрст войско сохраняло подобие порядка. Впереди шли проводники и десяток лучших следопытов, за ними двигались сотни, запасные кони и телеги. Я держался возле медицинского возка и радовался уже тому, что Карай пока не пытался избавиться от седока.

После полудня строй растянулся почти на версту. Казаки сбивались по знакомству, менялись местами, передавали друг другу фляги и обсуждали предстоящую драку со страшным оживлением.

Трезвых вокруг хватало, однако веселье чувствовалось в каждом ряду. Кто-то успел принять перед дорогой, остальные пьянели от движения, оружия и общего дела. Молодые перекликались через головы, старики вспоминали прошлые походы, а один усатый казак предлагал пари на первого пленного.

К вечеру затянули песню. Начал хриплый голос из первой сотни, затем к нему присоединились десятки глоток. Пели про тёмную воду, далёкий берег и казака, который обещал вернуться раньше весеннего разлива, хотя по смыслу песни возвращаться он явно не собирался.

Фёдор ехал впереди меня и подхватывал громче всех. Голоса расходились над степью, пугали птиц в траве и делали две сотни всадников похожими на людей, которые давно соскучились по хорошему сражению.

— Вы на разбойников идёте или свадьбу справляете? — спросил я, когда песня закончилась.

— На свадьбу собираются с меньшей радостью, — ответил Фёдор. — На свадьбе скучно бывает, а тут дело каждому есть.

— Удивительно разумное объяснение. После него мне сразу стало спокойнее.

— Лекарю спокойствие вредно. Руки расслабятся, начнёшь пришивать людям лишнее.

Он рассмеялся и пришпорил коня, уходя к своему десятку. Карай проводил его завистливым взглядом, однако подчинился поводу и остался возле телеги.

Я смотрел на покачивающиеся пики и пытался понять устройство земли, в которую меня занесло. Севернее государственная карта выглядела сравнительно просто. Где-то далеко находился Петербург, оттуда спускались указы, деньги, назначения и неприятности, а любой местный начальник мог назвать человека, которому обязан властью.

Но чем южнее, тем больше политика складывалась в клубок. Рядом с обычно лояльными казаками кочевали улусы, что постоянно меняли сторону своей преданности. И всё это со сторон обжимали интересы крымского хана, стамбульского шаха, горских князей и русского императора. И один случайный выстрел на дороге мог стать страшно дорогим с точки зрения политики.

Мысль о Петербурге вернулась вместе с воспоминанием об Озерове. После выздоровления он должен был отправить в столицу донесение, а значит, мог передать ещё одну записку. До сих пор мой план добраться до столицы состоял из предположений. Теперь появилась причина действовать раньше. Меньше чем через два года Елизавета Петровна умрёт, Пётр Фёдорович получит престол и почти сразу подарит Фридриху всё, что русская армия оплатила кровью.

В Восточной Пруссии уже несколько лет действовала русская администрация. Впереди оставались новые победы, падение Кольберга и положение, при котором Пруссия окажется у края поражения. Потом один восторженный идиот превратит тяжелейшую войну в историческую рану на теле русского общества.

Екатерина возьмёт власть через несколько недель после этого. Я не помнил точных дат, но последовательность помнил точно: сначала смерть Елизаветы, затем прусский мир Петра и только после него переворот.

Если великая княгиня получит предупреждение заранее, у неё появится время подготовиться. Достаточно выступить раньше, задержать Петра до подписания мира или хотя бы не позволить вернуть Фридриху занятые земли. Цена нескольких строк могла измеряться десятками тысяч жизней и итогом всей военной кампании.

Оставалась мелочь: убедить будущую императрицу, что безродный пражский лекарь с Дона знает решения, которые её муж примет через два года. За такое сообщение я и сам бы сослал себя далеко и надолго. Но передавать письмо через стандартного посыльного глупо, значит, надо переговорить с майором, что называется, с глазу на глаз.

Следопыты разошлись широким веером. Через час они определили направление, ещё через два нашли место, где разбойники меняли лошадей. Среди примятой травы лежала разорванная подпруга, а на кусте висел клочок синей ткани.

— Спешили, — решил десятник возле куста. — Добрых коней берегли, на свежих ушли.

Седой следопыт по имени Ларион снял ткань с ветки и долго разминал между пальцами. Потом понюхал её и посмотрел вдоль едва заметной тропы.

— Тряпку ножом резали. На колючке только прицепили.

— Зачем им нас за собой звать? — спросил я.

— Может, дураки. В степи всякие люди водятся.

Ларион сказал это без улыбки. Ткань он завернул в кисет и поехал к есаулу, после чего передовые дозоры увеличили вдвое.

К вечеру след потерялся на каменистой земле. Утром его нашли снова возле высохшего русла, причём рядом обнаружились три кострища, свежие кости барана и поломанный колчан. Разбойники оставляли за собой слишком удобную дорожку. Я высказал это Фёдору. Он выслушал, сплюнул в траву и проверил затравку карабина.

— Рябов тоже видит. Потому дозоры далеко не отпускает.

— Тогда почему продолжаем идти точно туда, куда нас ведут?

— Потому что за ними пришли. Свернём из страха перед каждым лоскутом — до зимы по степи кружить будем.

Ответ звучал разумно и оттого нравился мне ещё меньше. Засада всегда строится на решении, которое жертва считает единственно правильным.

Третий день начался спокойно. Солнце поднялось над ровной степью, ветер гнал по траве длинные волны, а передовые разъезды исчезали за дальними буграми и возвращались с одинаковыми донесениями.

После полудня справа хлопнул выстрел. Через несколько секунд донёсся второй, затем сразу несколько. Песня оборвалась на половине строки, казаки потянулись к оружию, старшины начали растаскивать сотни по местам. Рябов послал вперёд полусотню. Основные силы развернулись широким фронтом и двинулись к невысокой гряде, за которой гремели редкие выстрелы.

Я остался с телегами. Приказ не лезть в бой сохранял силу, и нарушать его в первой стычке было бы хорошим способом доказать всем правоту старика с бельмом.

Стрельба продолжалась меньше четверти часа. Из-за гряды выскочили несколько всадников, один вёл чужую лошадь с пустым седлом. Следом показались казаки передового дозора.

Первого раненого держали в седле с двух сторон. Стрела вошла ему в левое бедро и сломалась возле древка. Второй прижимал ладонь к окровавленному боку, третий лежал поперёк седла без движения.

Я велел ставить котёл, раскладывать холст и переносить людей за телегу. Живых оказалось пятеро. Двое получили лёгкие порезы, одному пуля прошла через мышцы плеча, у казака со стрелой быстро наливалось бедро, а последний упал вместе с конём и сломал голень.

Фёдор присел рядом, пока я разрезал штанину вокруг стрелы. На его щеке появилась свежая царапина, карабин пах порохом.

— Сколько их было?

— Человек пятнадцать. Дозор увидели и вместо бегства пошли навстречу. Дали залп, покрутились рядом, потом ушли за балку.

— Ваши их преследовали?

— Полусотня уже гонит. Одного степняка положили, второго конь унёс с кровью.

Наконечник сидел в мышце и, судя по направлению, не дошёл до кости. Крупный сосуд тоже сохранился, хотя кровь шла обильно. Я перетянул бедро выше раны, расширил вход и вытащил железо щипцами.

Раненый закусил ремень и ругал по очереди меня, разбойников и собственную лошадь. Сил на ругань хватало, что улучшало прогноз.

— Они знали, где дозор? — спросил я после перевязки.

— Либо знали, либо увидели раньше. Ларион говорит, что из балки могли уйти без единого выстрела.

Рябов приехал к телегам вместе с Ларионом и двумя десятниками. Следопыт доложил, что противник оставил кровь на траве и хорошо заметную цепочку копыт, ведущую к южным балкам.

— Они могли уйти по камню и потеряться за четверть часа, — сказал Ларион. — Вместо этого дают нам след и людей под ружья подставляют. Ведут к месту, которое выбрали заранее.

Один из десятников предложил остановить сотни и послать широкий разъезд в обход. Второй возразил, что при такой осторожности ватага успеет уйти к улусам.

— Ларион прав, это похоже на подготовленную засаду, — сказал я. — След стоит проверить с обеих сторон до движения основных сил.

Есаул мельком посмотрел на мои окровавленные руки. Уважения к лекарю в его взгляде хватало, военного советника он во мне пока не видел.

— Ранами занимайся, Борис. Разъезды я сам расставлю.

Он всё же отправил по десятку всадников на фланги, затем приказал передовой полусотне продолжить погоню. Решение приняли быстро, и основное войско начало собираться раньше, чем я закончил вторую повязку.

К телегам подъехал Максим Фёдорович. Он осмотрел раненых, велел передать мне двух казаков в помощь и потребовал готовиться к движению.

— След свежий. Рябов хочет прижать их до темноты.

— Сломанную ногу нужно закрепить, остальных уложу на возок. Через четверть часа тронемся.

Максим покачал головой и указал на юг. В полуверсте виднелись крыши маленького хутора, окружённого невысоким частоколом.

— Останешься там. Раненых отвезём с тобой, дадим охрану. Завтра заберём на обратном пути.

— Они способны двигаться. Даже со сломанной голенью человек перенесёт дорогу после шины.

— Телеги замедляют сотню. Разбойники рядом, и след до ночи остынет, а мы их догнать способны, если нас останавливать не станут.

— Тогда оставьте одну телегу. На хуторе мы окажемся отдельно от войска, которое специально ведут в засаду.

Максим нахмурился, однако ответить не успел. К нему подскакал казак от есаула и передал приказ немедленно выдвигаться. Передовые полусотни уже скрылись за дальней балкой.

— Восемь человек останутся с тобой, — сказал Максим. — Частокол крепкий, воды и сена хватит. До утра управимся.

— Мне обещали место при второй сотне. Про хутор на совете речи не было.

— В походе решения принимает есаул. Ты сам на это согласился.

Формально он был прав. Практически меня отделяли от двух сотен сабель, оставляли возле следа противника и забирали единственную медицинскую телегу, хотя раненые могли ехать дальше.

— Кто предложил остановиться именно здесь?

Максим посмотрел внимательнее. Мой вопрос ему не понравился.

— Хутор нашли люди Рябова. Не ищи измену в каждом приказе, Борис. К вечеру будем далеко, разбойникам станет не до вас.

— Если это западня, им как раз станет до нас. Раненые и лекарь — приманка дешевле целой сотни.

— Восемь казаков удержат хутор от любой шайки, которая сумеет пройти у нас за спиной. Прикажу отправить вестового, как только схватим ватагу.

Он хлопнул меня по плечу и уехал, оставив спор без продолжения. Фёдор задержался возле телеги, зло глядя вслед отцу.

— Я останусь.

— Тебя поставили впереди второй сотни. Самовольно останешься — подведёшь свой десяток.

— Здесь дело нечистое.

— Поэтому мне пригодятся люди, которым приказали охранять хутор. Возвращайся и смотри, кто первым предложит двигаться дальше после темноты.

Фёдор выругался, снял с седла пороховницу и бросил мне. Затем передал мешочек с пулями и наклонился ближе.

— Увидишь огни — стреляй раньше, чем начнут говорить. Степняки за добрым словом ночью не приезжают.

Он догнал сотню. Телеги тронулись следом, копыта и колёса подняли пыль, лес пик постепенно ушёл за гряду. Через четверть часа степь снова выглядела пустой.

Хутор состоял из нескольких строений. Жители при виде войска ушли в камыши вместе с женщинами и детьми, оставив двух стариков присматривать за домами. Частокол окружал строения неровным кольцом и доходил человеку разве что до груди. Для защиты от случайных татей хватит, но супротив решительного отряда требовались люди, оружие и время, а из трёх условий у меня было только последнее.

Охраной командовал хорунжий Андрей Сыч. Вместе с ним остались семеро казаков, двое из которых выглядели моложе моей сабли. У каждого имелось ружьё, запас пороха и холодное оружие.

Я снова осмотрел раненых. Казака со сломанной голенью звали Матвей Кочет, после наложения шины он смог сесть и потребовал ружьё, которое ему и выдали. Простреленное плечо у Семёна Бурого двигалось плохо, зато одной рукой он уверенно держал пистоль.

Казака со стрелой звали Пахом. Кровотечение остановилось, пальцы ноги оставались тёплыми и чувствительными. Он тоже мог стрелять лёжа. Двое казаков с лёгкими порезами после перевязки вернулись в строй и ушли вместе с сотней. На хуторе осталось трое раненых, поэтому подсчёт Сыча сходился.

— Значит, одиннадцать ружей, — подсчитал Сыч. — Двое стариков ещё пищали принесут. Если кто сунется, встретим плотно.

— Сначала проверим частокол и заткнём всё, где пролезть можно, — парировал я. — Потом разнесём воду по дворам, подготовим заряды и выберем запасные позиции для стрельбы.

Хорунжий прищурился. Моя белая повязка нравилась ему ещё меньше моих распоряжений.

— Ты ранеными командуй, лекарь. За ограду я отвечаю.

— Тогда отвечайте. Начните с западной стороны, где между брёвнами проходит человек. После этого поставьте часового на крышу амбара и запретите разводить огни после заката — под светом нас вмиг стрелами нашпигуют.

Он хотел возразить, но посмотрел на щель и передумал. До вечера мы заложили слабые места досками, брёвнами и мешками с землёй. Возле ворот поставили корыто с водой, по дворам разнесли вёдра, а из амбара перетащили две бочки к внутренней стене.

Я разделил защитников на три группы. Четверо держали ворота и южную сторону, трое смотрели на запад, оставшиеся прикрывали север и восток. Раненые получили места возле подготовленных бойниц, где можно было стрелять сидя или лёжа.

Запасные заряды разложили по сухим мискам. Два мальчишки должны были носить воду, пули и заряженные ружья. Я оставил за собой участок возле амбара, откуда видел колодец, ворота и большую часть двора.

— Разбойники ещё в степи, зато пражанин уже похоронил нас по местам, — проворчал Сыч.

— Если они не придут, утром посмеётесь. Если придут, времени на устройство обороны уже не дадут.

Солнце опускалось медленно. В степи не появилось ни одного всадника, от войска тоже никто не вернулся. После темноты Сыч поднял на крышу второго часового.

Я поел сухарей, запил водой и проверил повязки. Матвей Кочет уснул, Пахом лежал с открытыми глазами и прислушивался к каждому шороху за частоколом.

Около полуночи на юге появился огонь. Сначала одна красная точка, затем вторая и третья. Они двигались вдоль горизонта, разделялись и снова сходились. Часовой тихо свистнул. Люди заняли места, ружейные полки прикрыли от ночной сырости, ворота подпёрли вторым брусом. Оба старика перекрестились и зарядили длинные пищали.

Я поднялся на амбар. В темноте различались всадники с факелами. Их было много, гораздо больше восьми человек, которые могли отстать от основной ватаги.

— Не наши, — сказал Сыч рядом. — Казаки огнями себя ночью не показывают.

— Ждём, пока подойдут на верный выстрел. По отдельным всадникам порох не тратить.

Факелы остановились в двух сотнях шагов. Из темноты к воротам выехал один человек и крикнул на плохом русском:

— Открывай! Свои идут, от есаула!

Никто во дворе не ответил. Всадник повторил требование и приблизился ещё на десяток шагов.

— Имя есаула скажи! — крикнул Сыч.

В ответ грянул выстрел. Пуля ударила в частокол ниже крыши, защитники пригнулись. Факелы разлетелись в стороны, из темноты донёсся топот.

Первый натиск пришёлся на ворота. Степняки стреляли с коней, проносились вдоль ограды и пытались заставить нас ответить беспорядочным залпом. Сыч удержал людей, пока всадники не приблизились на пятьдесят шагов.

— По коням! — приказал он. — Первые четверо, огонь!

Четыре ружья ударили почти вместе. Один факел упал в траву, лошадь пронзительно закричала, остальные всадники отвернули. Вторая группа защитников выстрелила вслед и сразу ушла на перезарядку.

Нападавшие сменили направление. Несколько человек спешились возле западной стороны, подползли к частоколу и начали рубить колья короткими топорами.

Я послал туда двух казаков и Семёна с пистолем. Сам остался возле ворот, где двое раненых заряжали ружья для тех, кто стрелял.

Через щели замелькали тени. Выстрелы выбивали щепу из брёвен, а над головами свистели стрелы. Одна из них оказалась зажигательной, но её тут же затушили, окатив ведром. Западный участок затрещал. Между кольями показалась рука с топором, затем в щель полез человек. Семён выстрелил почти в упор, степняк исчез снаружи, а казаки навалили на пролом бочку с зерном.

У ворот кто-то пытался поджечь створки. Я видел свет под нижним краем и дым, который потянулся во двор. Сыч с двумя казаками вылил воду через верх, после чего стрелок снаружи ранил одного из них в предплечье.

Я перетянул руку выше раны, быстро наложил тугую повязку и отправил казака заряжать оружие. Пуля прошла через мягкие ткани, кость уцелела, а значит, защитник ещё мог работать одной рукой.

Штурм продолжался рывками. Степняки отходили, стреляли из темноты, затем снова бросались к ограде. Каждый раз они проверяли другой участок, хорошо знали число дворов и почти сразу нашли самые низкие места частокола.

После третьей атаки сомнений не осталось. Кто-то рассказал им, где нас оставили, сколько было раненых и какая охрана осталась на хуторе. Узнать всё это по следам за несколько часов смог бы Ларион, однако разбойники пришли прямо и потребовали открыть от имени есаула.

Один из молодых казаков получил стрелу в грудь. Наконечник пробил кафтан и вошёл между рёбрами; при каждом вдохе из раны выступала пенистая кровь.

Я закрыл отверстие сложенным промасленным холстом и закрепил повязку. Парень дышал часто, синел и цеплялся за рукав.

В моей сумке не было ни трубки для дренирования плевральной полости, ни аппарата, способного поддержать дыхание. Оставалось посадить его, следить за состоянием и продолжать бой рядом.

— Я помру? — спросил он.

— Сегодня запрещаю. Дыши коротко и держи холст рукой, пока я не вернусь.

Он попытался усмехнуться и закашлялся. Я вложил ему в ладонь край повязки, после чего поднялся к восточной стене.

Там начался четвёртый приступ. Нападавшие подтащили связки сухой травы и бросали их к частоколу. Огонь освещал людей с ружьями, саблями и луками; я насчитал около тридцати. Защитников на ногах осталось девять. Порох расходовался быстро, вода в корыте доходила до дна, а сарай снова занялся возле крыши.

— К колодцу двоих! — крикнул я. — Остальным держать восток. Стрелять только по тем, кто несёт огонь или лезет на ограду.

Сыч принял приказ без спора. Хуторная оборона окончательно перестала делиться на лекарскую и казачью работу.

Пахом лежал возле бочки и заряжал сразу два ружья. Матвей со сломанной ногой стрелял из-за мешков, каждый раз откатывался на спину и ругался, пока мальчишка подавал новый заряд.

Степняки пошли плотнее. Трое добрались до частокола и подсадили четвёртого наверх. Я выстрелил ему в грудь, Сыч снял второго, однако ещё один перелез возле сарая. Он спрыгнул во двор с саблей и бросился к колодцу. Старик встретил его выстрелом из пищали, промахнулся и получил удар по плечу. Я перехватил саблю Прохора обеими руками и успел змеем вывернуться, рубанув противника в плечо. Степняк выронил оружие. Старик ударил его прикладом в висок, отправляя в смертельный нокаут.

Двое других ворвались через пролом. Сыч собрал людей у сарая, казаки встретили их пистолями и пиками. Один упал сразу, второй успел ранить Матвея в бок и погиб под тремя ударами. Пролом закрыли горящей телегой, развернув её поперёк ограды. Пламя мешало подойти снаружи и одновременно освещало нас лучше дневного солнца.

До рассвета оставалось меньше часа. Восточный край неба начал сереть, и нападавшие это тоже заметили. Они собрались для последнего натиска, перекрикиваясь за оградой.

— Если ворвутся, отходим к амбару, — сказал я Сычу. — Раненых помещаем за мешки. Дверь держим до последнего.

— Не ворвутся. У них тоже кровь кончается.

Последняя атака оказалась самой короткой. Степняки приблизились, попытались дать залп, но мы тут же ответили хлопками выстрелов, тут же остудившими пыл. Над степью почти сразу затрубили. Атакующие замерли и почти сразу стали отходить. Пара бойцов развернулась в сёдлах, продолжая палить из луков и закрывая людям отход.

Преследовать мы не стали, дураков среди нас не было. Степняки давно были известны своими ложными отходами, а потому двигаться за стену никто не стал, а я вернулся к раненым. Молодой казак со стрелой в груди оставался жив, хотя дышал всё хуже. Матвею рассекли бок без повреждения живота, старик у колодца получил глубокую рану плеча, ещё троим требовались перевязки.

Возле ворот нашли одного живого степняка с раздробленным бедром. Казаки втащили пленного во двор и положили рядом с телом человека, которого я рубанул по руке. Я остановил кровь жгутом и осмотрел рану. Нога ниже повреждения побелела, пульса на стопе не было, кость стала месивом. Без ампутации он умрёт от кровопотери или позднее от заражения.

— Кто вас послал? — спросил Сыч. — Откуда знали про хутор?

Пленный молчал. Лицо у него посерело, на губах выступила кровь. Он посмотрел на белую повязку с красным крестом и перевёл взгляд на мои руки.

— Я могу остановить кровь и отнять разбитую ногу, — сказал я. — Будешь говорить — получишь шанс дожить до суда.

Степняк понял достаточно. Его губы растянулись в слабой ухмылке, а в глазах появилось злое веселье человека, сохранившего последнюю карту.

— Ты своим слишком веришь, лекарь.