Меня разбудило ржание под самым окном. Я открыл глаза, прислушался и решил, что после вчерашнего дня мозг требует продолжения кошмара. Собственный дом у меня появился недавно, конюшни во дворе пока не было. Соседские лошади по утрам тоже не стучали копытом в мою калитку, но даже так ржание повторилось с такой громкостью, будто конь был прямо под ухом.

Ржание повторилось, и сон окончательно ушёл. Кто-то уже стоял у калитки. Следом раздался голос Андрея Коршунова:

— Борис Петрович, хватит спать! Выходи хозяина принимать.

Я натянул штаны, накинул рубаху и вышел во двор. Возле крыльца стоял гнедой конь с чёрной гривой, уже осёдланный и взнузданный. На седле висели перемётные сумки, свёрнутая попона и две кобуры. Андрей держал повод и улыбался так широко, что вчерашняя тревога в его взгляде выглядела давним воспоминанием.

— Как Наталья Андреевна? — спросил я. — У Егора дыхание ровное?

— Оба спят. Наташа ночью пила, говорила ясно, жара нет. Егор поел и так орал, что весь дом поднял.

— Это хорошие новости. Я приду после обхода и сам их проверю.

Коршунов передал мне повод. Конь повернул голову, обнюхал плечо и спокойно переступил передними ногами. Я провёл ладонью по шее, осмотрел глаза, зубы и ноги. Животное было молодым, ухоженным и для донской породы довольно крупным.

— Зовут Караем, пять лет. Норов спокойный, выносливый, воды много не требует. В походе шестьдесят вёрст проходил и на следующий день снова под седло вставал.

— Андрей Петрович, я рад, что у тебя родился сын, однако конь со всей сбруей стоит огромных денег. За лечение я бы взял куда меньше.

— За сына отдельно, за Наташу отдельно. Дешевле всё равно выходит.

Он сказал это весело, хотя спорить явно не собирался.

— Мне пока его и держать негде.

— Карай останется в моей конюшне. Корм, уход и подкова с меня, приводить станут по первому твоему слову. Сейчас я хотел, чтобы ты его увидел.

Андрей раскрыл левую кобуру и вытащил длинный кавалерийский пистоль. Тульский замок выглядел почти новым, ореховая рукоять удобно легла в ладонь, ствол был чистым. В правой кобуре лежала пороховница, пули и запасные кремни.

— Это тоже бери. Лекаря теперь из города часто дёргать станут, а степь спокойной только издали выглядит.

— Коня мне мало, решил ещё и вооружить? Так я скоро стану дороже некоторых казаков.

— Казак без коня и оружия тоже недорого стоит. Ты у нас пока непонятно кто, поэтому снаряжайся.

Я проверил полку, курок и крышку. С кремнёвыми пистолетами приходилось разбираться уже здесь, хотя с огнестрельным оружием я дружил куда лучше, чем с саблей.

— Пистоль приму при одном условии. Когда Наталья встанет и Егор окрепнет, ты позволишь назвать цену за лечение. Иначе получается, что я ограбил счастливого отца.

— Называй хоть сейчас, всё равно не возьму обратно ни коня, ни пистоль. Твой долг Максиму Фёдоровичу я тоже закрыл.

Эта новость заставила меня оторваться от оружия. Подобной щедрости я уже совсем не ожидал.

— Пять рублей?

— Пять рублей. Утром занёс, он ругался, затем взял. Сказал передать, что теперь ты должен Коршуновым столько, сколько сам решишь.

— В вашем городе человеку вообще дают самостоятельно распоряжаться долгами?

— Дают. Просто медленно, поэтому мы помогаем.

Я рассмеялся и всё же протянул ему руку. Андрей сжал её, второй ладонью хлопнул меня по плечу.

— Спасибо. За всем присмотрю и постараюсь не угробить ваш подарок на первой же канаве.

— Ты верхом ездить умеешь?

— Несколько раз катался в Сочи. Даже получалось держаться сверху и двигаться в нужную сторону.

Улыбка Коршунова заметно поблекла. Он окинул взглядом мой костюм, сапоги и слишком уверенную позу возле седла.

— Не знаю, где этот твой Соч, но навыка в тебе мало будет. Попрошу вечером Фёдора проверить твою посадку.

— Фёдор уже проверяет саблю, ноги и способность терпеть удары. Если добавится конь, мне понадобится второй лекарь.

Андрей оставил Карая во дворе, чтобы я привык к нему до обхода, и ушёл домой. Я накормил коня куском хлеба, позволил обнюхать руки и осторожно сел в седло. Карай покосился на меня, дождался команды и послушно прошёл вдоль забора.

Тело вспомнило сочинские прогулки быстрее головы. Я держал спину, перестал тянуть повод и несколько раз развернул коня в тесном дворе. До казака мне оставались годы, зато свалиться на ровном месте я уже не боялся.

Старых пациентов я начал проверять сразу после завтрака. Гаврила ходил увереннее, рана оставалась чистой. Данила встретил меня возле двери на новом костыле и честно признался, что ночью сделал шесть шагов вместо разрешённых трёх.

— Ещё одна такая победа, и я привяжу тебя к лавке, — предупредил я. — Кость твоей удали не понимает. Ей нужны покой и время.

— Я всего до порога дошёл. Нога почти не болит, значит, всё хорошо.

— Когда начнёт болеть, исправлять будет поздно. Сегодня ходишь только со мной и ставишь ногу так, как покажу.

Пальцы оставались тёплыми, отёк не увеличился, гипс держал форму. Я разрешил ему короткую прогулку по комнате, поправил высоту костыля и услышал первые разговоры о столичном проверяющем. Мать Данилы утверждала, что в Черкасск едет полковник с полусотней солдат. Сам Данила слышал про генерала, который собирается пересчитать всех казаков и отнять лишних коней.

У следующего пациента генерал уменьшился до майора, зато обзавёлся двумя писарями, личным доктором и сундуком именных указов. Возле торговой площади мне рассказали, что гость уже ночевал на одной из почтовых станций и к вечеру будет в городе.

— Премьер-майор он, — уверял Степан Кривой, помогавший мне нести сумку. — Из самой Военной коллегии. Сабли считать едет.

— Почему именно сабли?

— Людей на Дону считать бесполезно. А вот людей при умении и оружии — важно.

Логика выглядела спорной, но цель поездки была понятна. Семилетняя война требовала людей, лошадей, оружия и денег. Петербург хотел знать, сколько полков Дон ещё способен выставить, совпадают ли войсковые списки с действительностью и куда ушло казённое снабжение. Для такой проверки премьер-майор подходил хорошо: чин достаточно высокий, чтобы открывать склады и задавать неприятные вопросы, а генерала отрывать от войны не требовалось.

В Черкасске приезд уже чувствовался. Возле канцелярии мели площадь, казаки тащили из склада ящики, писари бегали между домами с книгами. После вчерашней стычки в кабаке столичный посланник мог стать для атамана ещё одной головной болью.

Наталью и Егора я оставил напоследок. Андрей встретил меня во дворе и лично отвёл Карая в конюшню. Там стояли ещё пять коней, поэтому мой подарок сразу получил место лучше хозяйского дома.

Роженица выглядела очень слабой, но отвечала ясно. Пульс оставался частым, жара не было, живот болел ожидаемо. Повязка промокла слабо, кровотечение не усилилось. Я обработал рану, сменил полотно и снова заставил всех присутствующих повторить признаки опасности.

Егор спал возле матери. Кожа порозовела, дыхание оставалось ровным, врождённые рефлексы работали. Он ухватил меня за палец с силой, которую трудно ожидать от человека возрастом меньше суток.

— Лёгкие чистые, сердце работает ровно. Кормить часто, держать в тепле, руки перед ним мыть. Если посинеет, перестанет брать грудь или станет вялым, сразу зовите меня.

— Я вчера всё запомнил, — ответил Андрей. — За тобой уже и так весь город бегает.

Снаружи протрубил рожок. Через несколько секунд во двор ворвался молодой казак на взмыленной лошади. Он едва дождался, пока откроют ворота, спрыгнул и крикнул:

— Андрей Петрович, лекарь здесь? За городом на столичного майора напали! Посыльный к атаману прискакал, раненого везут со степи.

Я передал Егора матери и поднялся. Спокойный обход закончился вместе с этой новостью.

— Насколько тяжело ранен?

— Стрела в голове. Древко торчит возле глаза, кровью весь залит. С ними доктор есть, требует помощь навстречу выслать.

Про спокойный обход пришлось забыть. Я приказал Устинье следить за Натальей, взял сумку и пошёл к двери. Андрей уже выводил Карая из конюшни.

— Седло затянуто, пистоль заряжен. Я еду с тобой.

— Оставайся с женой и сыном. Если в городе есть свободные руки, пришли их ко мне домой. Возможно, придётся оперировать сразу после возвращения.

К воротам Коршунова подоспели восемь казаков во главе с Фёдором Максимовичем. Я вскочил в седло, устроил сумку за спиной и направил Карая следом. Конь перешёл на рысь легко, мои внутренности сразу напомнили, что сочинские прогулки длились по часу и проходили под присмотром инструктора.

— Пятками его не бей, — крикнул Фёдор. — Повод отпусти и работай коленями.

— Раненый может умереть, пока ты исправляешь мою посадку!

— Если свалишься, раненых станет двое.

За городом мы ускорились. Карай держался рядом с казачьими конями, не шарахался от криков и слушался повода. Через несколько вёрст боль в ногах отошла на второй план. Навстречу показались всадники, затем две повозки.

Передняя телега шла медленно. Вокруг неё ехали солдаты в пыльных зелёных мундирах, у нескольких белели свежие повязки. На дне лежал мужчина в офицерском кафтане, возле его головы на коленях стоял худой человек в сером дорожном камзоле.

Из правой щеки раненого торчала обломанная стрела. Древко проходило ниже глаза и уходило назад под углом. Лицо, воротник и подложенное полотно пропитались кровью, однако пострадавший оставался в сознании.

— Кто лекарь? — резко спросил мужчина в сером. — Я доктор Карл Фридрих Мейер, состою при премьер-майоре Озерове.

— Борис Сверидов. Осматривать буду на месте, затем решим, где работать.

Я спешился и забрался в телегу. Иван Сергеевич Озеров открыл глаза, попытался повернуть голову и сразу застонал.

— Доктор, второй нашёлся? Тогда вытаскивайте эту проклятую железку.

— Сначала проверю, что она не задела, — ответил я. — Смотрите на мой палец. Глазами, голову не двигайте.

Зрачки были одинаковыми и реагировали на свет. Левую руку и ногу майор двигал уверенно, речь сохранялась ясной. Правый глаз видел, хотя нижнее веко быстро отекало. Стрела вошла возле скулы, прошла через мягкие ткани и, вероятнее всего, упёрлась в кость.

— Кровь изо рта шла? Сознание терял?

— Выплюнул немного. Сознание терял один раз, когда с лошади сняли.

Мейер показал мне повязку возле входа. Крупный сосуд стрела не открыла, сильное кровотечение прекратилось. Нам везло, но любое движение наконечника могло закончить удачную полосу.

— Оперировать надо сейчас, — тихо сказал немец. — Отёк нарастает. Древко шатается при каждом толчке.

— Согласен. До города меньше часа, там есть кипяток, хороший свет и инструменты. Здесь мы уложим его на землю среди пыли и будем искать наконечник пальцами.

— Он может не выдержать дороги.

— Древко укоротим, зафиксируем с двух сторон и поедем медленно. В телеге он выдержит. После полевой операции шансов останется меньше.

Мейер посмотрел на стрелу, затем на степь и согласился. Мы обложили древко плотными валиками, привязали их к голове и плечу широким полотном. Майор переносил каждое прикосновение молча, только пальцы сжимали край шинели.

Пока работали, поручик из охраны рассказал о нападении. В двух переходах от Черкасска на них вылетели около трёх десятков калмыков. Стреляли с коней, пытались отрезать повозки и забрать обоз. Солдаты успели построиться возле телег, затем казаки из сопровождения ударили с фланга. Нападавшие ушли, оставив нескольких убитых, а охрана потеряла двоих и получила пять раненых.

— Почему калмыки напали на государева офицера? — спросил Фёдор.

— Пленный говорил про людей какого-то зайсанга, ушедших из улуса, — ответил поручик. — Они уже месяц грабят дороги. Увидели богатый обоз и полезли, не разобрав знамён.

Фёдор выслушал и отправил двух казаков по следу. Остальные развернули колонну к Черкасску. Я поехал рядом с телегой и удерживал ладонью повязку на каждом ухабе.

Озеров несколько раз спрашивал, далеко ли город. Голос слабел, однако сознание он сохранял. Мейер следил за пульсом и понемногу давал воду.

— Вы действительно из Праги? — спросил он меня после очередной остановки.

— Родом из Богемии. Обсудить преподавателей предлагаю после операции.

— Если спасём Ивана Сергеевича, я сам налью вина и устрою вам экзамен.

— Тогда у меня появилась ещё одна причина постараться.

Возле городских ворот нас встретил десяток казаков и люди атамана. Раненого хотели отвезти в приготовленные для него комнаты, но я настоял на своём доме. Там уже стоял вымытый стол, имелись котёл, чистое полотно и знакомые мне помощники.

Двор заполнился быстро. Степан Кривой растапливал печь, Устинья принесла запас ткани, посыльный помчался к Кондрату Жарову. Легкораненых разместили под навесом. Фёдор и Мейер перенесли премьер-майора в приёмную.

Озерову срезали кафтан и уложили на бок. Отёк вырос, но глаз продолжал видеть. Я вымыл руки, обработал нож и осмотрел вход в рану при свете трёх ламп.

— Древко придётся вынуть, — сказал Мейер. — Если железо останется вместе с ним, работа закончится быстро.

— Если не останется, начнётся сложная часть. Держите голову и тяните строго по оси.

Я рассёк ткань возле входа настолько, чтобы освободить застрявшие щепки. Мейер взял древко узкими щипцами и начал медленно раскачивать. Майор напрягся всем телом.

— Привяжите руки, — приказал он. — Я постараюсь лежать спокойно, однако ручаться за себя не стану.

Фёдор закрепил его запястья широкими ремнями. Давать опий мы не рискнули: после удара по голове дыхание и сознание следовало контролировать. Озеров выпил несколько глотков вина и прикусил свёрнутую кожу.

Древко пошло наружу. Сначала показалась пропитанная кровью древесина, затем обломанный конец. Железного наконечника на нём не было.

Из глубины раны потекла кровь. Я прижал её тампоном, дождался, пока поток ослабнет, и ввёл тонкий зонд. На глубине нескольких пальцев металл встретил его сухим стуком.

— Наконечник сидит в кости, — сказал я. — Пальцами его не достать. Простые щипцы туда не войдут, широкие разорвут щёку.

Мейер выругался по-немецки. Я понял каждое слово, хотя предпочёл этого не показывать.

— Придётся расширить канал и найти край железа, — решил он. — Потом зацепить крючком.

— Крючок сорвётся и уйдёт глубже. Нужен зажим, который дойдёт по каналу узким, ухватит наконечник и удержит при вытяжении.

В этот момент в дом вошёл Кондрат Жаров с кожаным свёртком. Он успел закончить два скальпеля, ножницы, пинцет и один зажим из моего заказа. После взгляда на раненого вопросы о досрочной проверке исчезли.

— Что ковать? — спросил он. — Объясняй коротко.

Я взял уголь и нарисовал на доске узкую трубку с продольными прорезями на конце. Внутри проходил стержень, снаружи двигалась резьбовая втулка. При закручивании втулка должна была сводить насечённые лепестки и запирать их вокруг хвоста наконечника.

— Цанга, — пробормотал я по привычке.

— Что это значит?

— Узкий захват. Возьми тонкую железную трубку, разрежь конец на четыре губы и сделай на них насечку. Снаружи нужен конусный обжим с винтом. Введём раскрытым, зажмём железо и вытянем вместе с инструментом.

Кондрат повернул рисунок, уточнил размер и ушёл во двор к переносному горну. Мейер продолжал смотреть на схему.

— Где вы видели подобный инструмент?

— В истории английского принца Генриха Монмутского. Его ранили стрелой в лицо при Шрусбери, древко извлекли, наконечник остался глубоко возле кости. Хирург Джон Брэдмор расширил канал и изготовил особые полые щипцы с винтом.

— Когда это случилось?

— В тысяча четыреста третьем году. Принц выжил, стал королём Генрихом Пятым и дошёл до Азенкура.

— Вы читали английскую рукопись?

— Латинское изложение. В Праге любят старые медицинские истории.

Ответ прозвучал достаточно уверенно. Мейер хотел продолжить допрос, но Озеров выплюнул кожаный валик.

— Господа доктора, лекция занимательная. Железо в моей голове от неё меньше не стало.

— Сейчас рану придётся расширять, Иван Сергеевич, — предупредил я. — Боль будет сильнее.

— Тогда продолжайте рассказывать про вашего принца. Если он после такой стрелы стал королём, мне хотя бы чин повысят.

Озеров слабо усмехнулся, снова прикусил кожу и кивнул Фёдору. Мы затянули ремни. Я начал постепенно расширять канал тонкими полотняными турундами и гладкими зондами разного диаметра. Для работы Брэдмора требовались дни, у нас имелись минуты, поэтому каждый новый зонд причинял майору страшную боль.

Он ни разу не попросил остановиться. Иногда мы делали короткие паузы, чтобы пульс успел выровняться. Мейер промывал канал тёплым вином, убирал кровь и следил за глазом.

— Наконечник вошёл под скулу, — сказал он после очередного осмотра. — Ещё немного назад, и задел бы крупные сосуды.

— Значит, вытягиваем по тому же пути. Повернём в сторону, получим кровотечение, которое здесь не остановим.

Со двора доносились удары маленького молота. Кондрат ругался на резьбу, требовал воду, снова разогревал металл. В комнате время шло по пульсу майора.

Я рассказал про шестнадцатилетнего Генриха, который отказался покинуть поле боя после ранения. Про зондирование, винные промывания и мёд, которым хирург защищал рану. Мейер задавал короткие вопросы и сам начал угадывать устройство старого инструмента.

— Полые губы входили в гнездо наконечника, центральный винт раздвигал их изнутри, — сказал он. — Ваше устройство работает наоборот.

— У калмыцкой стрелы хвост сплошной. Поэтому мы сожмём его снаружи. Принцип тот же: добраться до железа узким инструментом и запереть захват до вытяжения.

Кондрат вернулся меньше чем через час. На ладони лежала шероховатая трубка длиной в два пальца с четырьмя разрезами. К ней крепился длинный стержень, а по наружной резьбе двигалась конусная втулка. Красоты в инструменте не было, зато губы сходились ровно.

Мы прокипятили его, облили вином и проверили на обломке гвоздя. После затягивания Кондрат повис на рукояти обеими руками, захват не сорвался.

— Подойдёт, — решил я. — Теперь всем выполнять только то, что скажу.

Фёдор встал за головой и удерживал её ладонями. Мейер взял зеркало, зонд и тампоны. Я ввёл инструмент в раневой канал.

Первые два пальца пути прошли легко. Дальше ткани сопротивлялись, металл царапал кость. Майор выгнулся, ремни натянулись, из-под кожаного валика вырвался глухой стон.

— Осталась половина, Иван Сергеевич. Дышите медленно.

— Я дышу. Работайте.

Кончик упёрся во что-то твёрдое. Я изменил угол на несколько градусов, провёл губами вокруг края и почувствовал металл. Мейер подал тонкий зонд, подтвердил положение и убрал кровь.

Я начал закручивать втулку. Первый оборот прошёл свободно, на втором появилось сопротивление. После третьего инструмент сел плотно.

— Захватил, — сказал я. — Сейчас будем освобождать из кости. На счёт три тянем вместе, строго по оси.

Мейер положил пальцы на рукоять рядом с моими. Я начал осторожно раскачивать наконечник. Он не двигался. Пришлось усилить давление, затем повернуть на долю оборота.

Озеров закричал. Правой рукой он вырвал один ремень, Фёдор навалился на плечо и снова прижал его к столу. Я замер, удерживая инструмент в том же положении.

— Продолжайте! — прохрипел майор. — Если отпустите, всё придётся повторять.

Я возобновил движение. В глубине что-то хрустнуло, наконечник подался на несколько миллиметров. По каналу пошла свежая кровь, Мейер сразу прижал края тампонами.

— Ещё раз, — сказал он. — Он вышел из кости.

Мы потянули. Инструмент двигался медленно, каждый миллиметр отдавался в моих пальцах. Из раны показался узкий железный хвост, затем треугольное лезвие с одним отломанным шипом.

— Стойте, — приказал я. — Второй шип держит ткань.

Мейер расширил вход двумя крючками. Я развернул наконечник плоской стороной и провёл его между краями. Через несколько секунд окровавленное железо вышло целиком.

Кондрат поймал его в подставленный таз. В комнате стало тихо. Озеров выпустил изо рта кожу и несколько раз глубоко вдохнул.

— Это всё?

— Стрела вышла, — ответил я. — Теперь проверим, сколько неприятностей она оставила.

Зрение сохранилось, зрачки реагировали, конечности двигались. Сильного артериального кровотечения не началось. Мы промыли канал тёплым вином, удалили щепки, оставили тонкую полоску полотна для оттока и закрыли вход чистой повязкой.

Мейер ещё долго ощупывал шею и считал пульс. Потом сел на лавку и вытер лоб рукавом. Его руки дрожали не меньше моих.

— Я хотел оперировать в степи, — признал он. — Вырвал бы древко, полез крючком и, вероятно, убил его.

— Вы довезли майора живым и удержали кровотечение. Без этого мой инструмент пригодился бы только для вскрытия.

Озеров открыл глаза. Повязка скрывала половину лица, но голос уже окреп.

— Оба можете хвалить друг друга позже. Сначала скажите, проживу ли я до проверки.

— Сегодня проживёте, — сказал я. — Завтра снова отвечу на этот вопрос. Вам нельзя вставать, двигать головой и спорить с врачами. Появятся жар, рвота, судороги, слабость в руке или ноге, ухудшится зрение — доктор Мейер зовёт меня немедленно.

— Проверку всё равно проведу. Я ради неё через половину России ехал и стрелу получил.

— Проведёте лёжа. Писари умеют носить книги, атаман умеет отвечать стоя.

Мейер прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку. Премьер-майор посмотрел на меня единственным открытым глазом и коротко рассмеялся, затем поморщился от боли.

— Хорошо, пражский лекарь. Завтра начнём считать донские сабли с вашей. Сегодня я согласен полежать.