Утром болело всё, до чего вчера дотянулась деревянная сабля казака. Я размял плечи, растёр ладони и посмотрел на выигранный клинок. Вещь сама по себе хорошая, можно даже сказать отличная, но без практики я просто останусь обладателем неплохого трофея, которого нужно лишь порубить и поднять сталь с моего бренного тела.

Но больше всего меня беспокоило то, что у меня до сих пор не было собственного инструмента. Какое-то время удача будет мне прощать это, но у этой дамы очень скверный характер, чтобы и дальше прощать мне такой риск. Продолжать в таком духе значило однажды проиграть из-за тупого лезвия или сломанной иглы.

После завтрака я проверил обоих больных. Гаврила уже ходил по комнате и сердился, что быстро устаёт. Жара не было, дыхание оставалось чистым, края раны постепенно сходились. Данила встретил меня на лавке с поднятой ногой и сразу попросил разрешить ему пройтись.

— Завтра сделаешь три шага с поддержкой. Сегодня будешь лежать и радоваться, что пальцы тёплые.

— Я уже два дня лежу. От такого лечения здоровый человек заболеет.

— Попробуешь встать без спроса, твоя мать добавит к сломанной ноге сломанные руки. Я заранее разрешил ей лечебную процедуру.

Мать Данилы одобрительно поправила рукава. Пациент понял, что численное преимущество потеряно, и отступил. Я проверил чувствительность пальцев, край гипса и повязку над разрезом, затем пошёл к Максиму Фёдоровичу.

Он чинил во дворе сбрую. Фёдор сидел рядом и точил нож, а при виде моей походки весело поинтересовался, готов ли я продолжить урок. Я пообещал сначала испытать на нём несколько способов лечения ушибов.

— Вы опять с утра сцепились? — Максим отложил ремень. — Говори, Борис, зачем пришёл. По глазам вижу, что просить будешь.

— Нужны три рубля в долг. Закажу хирургические инструменты и верну деньги с заработка.

Максим Фёдорович выслушал, ушёл в дом и вернулся с кожаным мешочком. На ладонь легли пять серебряных рублей.

— Бери всё. Хорошая сталь денег стоит, мастер за мелкую работу запросит много. Отдашь, когда сможешь.

— Я просил три рубля.

— Значит, дольше проживёшь в Черкасске и больше наших вылечишь. Мне такой долг подходит.

Спорить с подобным расчётом было трудно. Я поблагодарил его и вернулся за рисунками. На листах появились три скальпеля, прямые ножницы, пинцет, крючки, зонды, иглы разной кривизны, зажимы и костная пила. Отдельно я нарисовал два длинных ампутационных ножа Листона. Сам Листон родится через несколько десятилетий, а ждать его мне было некогда.

Возле каждого инструмента я указал размер, толщину и заточку. Зажимы пришлось упростить до шарнира с фиксатором. Кузнец вряд ли обрадуется кольцам, точной насечке и мелкому замку, хотя хорошему мастеру задача окажется по силам.

Максим привёл меня к Кондрату Жарову. Невысокий широкоплечий кузнец работал возле оружейных мастерских и встретил нас звоном молотка. Он закончил ружейный замок, остудил деталь и только после этого взял рисунки.

— Игрушки какие-то. Я сабли кую, стволы правлю, замки собираю. Здесь железа на два гвоздя, возни на три дня.

— Поэтому мы пришли к лучшему мастеру. Большой молот поднимут многие, тонкий зажим сделают единицы.

— Лестью цену сбить хочешь? После таких слов цена обычно растёт.

Кондрат ворчал, при этом уже проверял размеры и сгибал край листа по линии клинка. Я понял, что заказ его заинтересовал. Мастер набивал цену и хотел услышать, зачем лекарю два тесака без гарды.

Я показал большой нож и объяснил, как приходится отнимать раздробленную конечность. Длинный узкий клинок проходит вокруг кости одним движением, меньше рвёт мышцы и сокращает кровопотерю, что была едва не опаснее всего. Я до сих пор не имел ни малейшего понимания, как определять кровь, а значит, придётся потерпеть без переливания, ибо рисковать я не мог.

— Эти клещи зачем нужны? У моих губы длиннее и держат крепче.

— Пережимать сосуды. Пока лекарь ищет кровоточащую ветвь пальцами, человек теряет кровь. Зажим удержит её и освободит руки.

— Пила у меня хорошая имеется. Любую кость возьмёт.

— Зуб крупный, развод широкий. Она оставит щепки и застрянет в узкой ране. Мне нужно тонкое сменное полотно.

Вопросы пошли один за другим. Кондрата интересовали наклон зубьев, пружина зажима, крепление рукоятей и закалка игл. Я правил чертежи угольком, показывал сечения клинков и всё сильнее убеждался, что Максим выбрал правильного мастера.

— Через два дня сделаю, если мелкие иглы не станут крошиться, — решил кузнец. — За всё возьму четыре рубля и семь гривен.

Максим тут же заявил, что за такие деньги можно вооружить ватагу. Они вспомнили старые заказы, плохую подкову и замок, который Кондрат когда-то переделывал три раза. Я положил на верстак четыре рубля.

— Остальное получишь после проверки. Нож должен резать полотно под собственным весом, зажим удерживать мокрую жилу, пила проходить через баранью кость без крупных сколов. Сломается во время испытания — переделаешь.

Кондрат прищурился, ударил ладонью по моей руке и забрал серебро. Рисунки он спрятал под тяжёлую железку, чтобы ни один лист не унесло ветром.

— Договорились, пражский лекарь. Через два дня приходи после полудня. Узнаем, кто лучше понимает железо.

Возле моего дома уже ждала очередь. Степан Кривой сидел на перевёрнутом ведре и важно распределял людей.

— Сначала старики и дети, затем остальные. Кто полезет без очереди, отправится лечиться домой.

— Когда ты успел стать моим помощником? Утром этой должности ещё не существовало.

— Пока тебя не было. Народ выбрал, я согласился. Всё одно поход пока не намечается, а значит, время мне коротать как-то надо. Да и где ты найдёшь грамотного, что за просто так помогать станет?

— Разумно.

— А-то!

Спорить с пользой оказалось глупо. До полудня я вскрыл два небольших гнойника, вправил палец, удалил сгнивший зуб, перевязал порез и долго убеждал мать простуженного ребёнка отказаться от навоза. Большинство разобрал бы и фельдшер, но его тут не было.

За лечение оставили яйца, крупу, сушёную рыбу и несколько копеек. Плотник пообещал починить забор, вдова принесла чистое полотно. Бедных я принимал за продукты или помощь, с состоятельных брал деньги. Постепенно моя практика начинала кормить себя.

Последний пациент ушёл, и я поставил щипцы кипятиться. Поесть не успел. Калитка ударилась о плетень, во двор вбежала сухая старуха в тёмном платке. Следом примчался мальчишка.

— Лекарь, скорее иди! Наталья Андреевна вторые сутки родить не может. Повитухи всё перепробовали, она уже кричать перестала.

— Где дом и когда отошли воды? Рассказывай по дороге.

— Она жена старшины Коршунова. Воды ночью отошли, ребёнок застрял. Дом возле собора, я покажу.

Мой опыт в акушерстве был близок к нулю. В институте я принимал несколько родов, затем встречал беременных на консультациях перед операциями. Слова про вторые сутки и исчезнувший крик означали беду, поэтому размышлять о специализации времени не осталось.

Я бросил в сумку ножи, иглы, нити, щипцы, чистое полотно и бутылку крепкой настойки. До дома Коршуновых бежал следом за мальчишкой. Возле ворот толпились родственники и казаки, а высокий мужчина в дорогом кафтане ходил от крыльца до колодца.

— Ты пражский лекарь? Я Андрей Коршунов. Спаси жену, заплачу сколько скажешь.

— Освободи комнаты от лишних людей. Приготовьте горячую воду, мыло, чистое полотно, водку и хороший свет. После осмотра скажу больше.

В спальне пахло кровью, потом, воском и травяным дымом. Молодая женщина лежала на широкой кровати, тяжело дышала и почти не реагировала на голоса. Возле неё хлопотали повитухи. Старшая, седая казачка по имени Устинья, рассказала, что несколько часов назад показалась ручка ребёнка. Повернуть его не удалось.

Я вымыл руки и провёл осмотр. Плечо плотно встало во вход таза, отёкшая рука находилась в родовых путях. Ребёнок лежал поперёк, матка долго сокращалась вокруг него. Попытка внутреннего поворота сейчас могла закончиться разрывом и тяжёлым кровотечением.

Сердцебиение ребёнка нашлось слева выше пупка. Редкие глухие удары разделяли долгие паузы. Пульс матери был частым и слабым, кожа холодела.

— Через родовые пути он уже не выйдет, — сказал я Устинье. — Придётся открыть живот и матку. Иначе погибнут оба.

Повитуха перекрестилась. Она поняла положение сразу и посмотрела на меня тяжёлым взглядом.

— После такого женщины редко поднимаются. Ты раньше делал?

— Живот оперировал много раз. Кесарево живой женщине проводить не доводилось. Другого выхода сейчас нет.

Андрею Петровичу я сообщил всё прямо. Он побледнел и уронил плеть, которую до этого сжимал в руке.

— Ребёнок лежит поперёк, его сердце слабеет. Жена истощена. Операция даёт им шанс, риск для Натальи Андреевны огромный.

— Спасай Наташу. Если можешь, вытащи сына живым. Я разрешаю операцию и беру решение на себя.

Дом пришёл в движение. Вскипятили воду, со стола убрали посуду, принесли простыни, свечи и крепкую водку. Устинья осталась главным помощником, молодая повитуха Дарья должна была следить за дыханием роженицы. Для внутренних швов нашлась тонкая струна из бараньей кишки. Я выбрал ровные отрезки, промыл их и опустил в водку.

Наталья очнулась, когда я готовил ей живот. Она говорила с трудом, однако смысл поняла.

— Андрей знает? Он думает, что от него всё скрывают.

— Он знает и ждёт за дверью. Ребёнок застрял, придётся оперировать. Согласие мне нужно услышать от тебя.

— Если мальчик жив, покажите его Андрею. Он семь лет сына ждёт. Я согласна.

Несколько капель опийной настойки смешали с вином и водой. Полноценного наркоза у меня не было. Большая доза могла остановить дыхание матери и погубить ребёнка, поэтому боль оставалась частью операции.

Наталью перенесли на крепкий стол. Женщины удерживали плечи и бёдра широкими полосами полотна, Дарья встала у головы. Я снова вымыл руки щёлочным мылом, облил нож водкой и наметил срединный разрез.

Наталья закричала на первом движении. Я рассекал ткани коротко, пережимал сосуды щипцами и перевязывал их. Спешка могла открыть сильное кровотечение, задержка отнимала жизнь у ребёнка.

Белая линия показалась быстро. Я вскрыл её, развёл края и вошёл в брюшную полость. Матка занимала почти всё пространство. Под ладонью проходили напряжённые сокращения.

— Смотри на меня, Наталья Андреевна. Вдох через нос, медленный выдох. Держись ещё немного.

— Доставайте его скорее! Я выдержу, только доставайте!

Я прикрыл края раны полотном и сделал продольный разрез на матке. Хлынула тёмная кровь, показались оболочки и плечо ребёнка. Разрез пришлось увеличить. Я ввёл руку, нашёл ноги и осторожно вывел их наружу, затем достал плечи и голову.

Мальчик был синим и неподвижным. Я передал его Устинье и сразу занялся матерью. Матка плохо сокращалась, кровь собиралась в ране. Пришлось удалить послед, проверить полость и начать сильный массаж.

— Очисти ему рот и нос, разотри сухим полотном. Проверь пульс на пуповине.

— Пульс редкий. Дитя совсем не дышит, Борис.

Матка начала плотнеть. Я быстро стянул кровящие углы и передал Дарье давление через живот. Открытая рана требовала продолжать шить, мальчику оставались минуты.

Я уложил его на свёрнутое одеяло, выровнял голову и убрал слизь изо рта. Первый осторожный вдох едва поднял грудь. Второй прошёл лучше. Я продолжил вентиляцию, следя за движением рёбер, но сердце билось слишком редко.

Пришлось начать непрямой массаж. Я обхватил маленькую грудную клетку, поставил большие пальцы на нижнюю часть грудины и надавил. Три движения, один вдох. Снова три движения, ещё один вдох.

В комнате стихли молитвы. Наталья лежала с закрытыми глазами, по вискам текли слёзы. Она слышала счёт и ждала крика.

— Давай, парень. Твоя мать ради тебя выдержала такое, что взрослого казака сломало бы. Отец за дверью половицы стёр. Сделай вдох!

Ребёнок дёрнул рукой и беззвучно открыл рот. Я дал короткий вдох, продолжил массаж. Через несколько движений мальчик кашлянул, выпустил слизь и сам втянул воздух. Первый крик вышел слабым и хриплым, следующий заставил всех женщин заговорить разом.

Устинья засмеялась сквозь слёзы. Наталья попыталась поднять голову.

— Он кричит? Скажите, что это мой сын.

— Твой сын жив и уже командует всем домом. Лежи спокойно, работа ещё не закончена.

Я передал мальчика Устинье и вернулся к матери. Кровотечение уменьшилось, матка держала тонус. Предстояло закрыть её стенку, брюшную полость и кожу.

Работа тянулась долго. Наталья несколько раз теряла сознание, пульс слабел. Ей грели ноги, растирали руки и давали воду с мёдом малыми глотками. Я накладывал швы слой за слоем, оставил путь для отделяемого и закрыл рану чистой повязкой.

Когда затянулся последний узел, пальцы дрожали от напряжения. Наталью перенесли в постель. Сознание постепенно прояснялось, дыхание стало ровнее. Она потеряла много крови, а впереди оставались инфекция, воспаление и десятки других опасностей. Сейчас обе жизни удержались.

— Сына сначала отнесите Андрею, — прошептала она. — Я ему обещала.

Устинья завернула мальчика в прогретое полотно и передала мне. Он уже порозовел, часто дышал и сердито двигал кулаками. Я вышел в соседнюю комнату.

Андрей Петрович стоял у окна. Священник и родственники поднялись со своих мест. Кровь на моих рукавах сказала им больше, чем хотелось бы.

— Наташа жива? Почему ребёнок молчит?

Мальчик пискнул и высунул из свёртка кулак. Коршунов вздрогнул. Я раздвинул край ткани и показал ему сына.

— Жена жива, операция закончена. Сын дышит сам. Держи осторожно, ладонь положи под голову.

Казак протянул руки и остановился. Эти ладони знали саблю, поводья и ружьё. Прикоснуться к новорождённому он боялся.

— Я его уроню. Ты лучше сам отнеси к матери.

— Руки у тебя крепкие. Правую положи сюда, левой поддерживай спину. Он слишком долго шёл на встречу, чтобы отец теперь отступил.

Я уложил свёрток ему на руки. Андрей прижал локти к телу и замер. Мальчик пошевелился, открыл глаза и сжал протянутый палец.

Плечи Коршунова дрогнули. Он опустился на колени посреди комнаты, бережно удерживая сына у груди.

— Здравствуй, сын. Я здесь, слышишь? Твоя мать тебя спасла. Мы оба тебя дождались.

Мальчик снова пискнул и крепче сжал палец. Андрей коснулся губами его лба. По щеке прошла слеза, следом появилась вторая. Никто не отвернулся и не попытался утешить взрослого казака.

— Как назовёшь? — спросил священник.

— Наташа хотела Егором, в честь деда. Пусть будет Егор Андреевич. Сначала мать сама должна назвать его.

Коршунов поднялся и передал ребёнка Устинье, затем крепко взял меня за предплечья. От прежней растерянности в его взгляде почти ничего не осталось.

— Сколько я тебе должен? Назови сумму, коней забирай или дом.

— Сейчас ты должен слушать. Самые опасные дни впереди. Усилится кровотечение, начнётся жар, озноб, спутанность, резкая боль или дурной запах — посылай за мной сразу. У Егора следите за дыханием, цветом кожи, теплом и тем, как он берёт грудь.

Я обещал вернуться через несколько часов, затем утром. В спальне Наталья услышала сопение сына и слабо улыбнулась.

— Андрей плакал? Он всю жизнь говорит, что казаки этого не делают.

— В комнате было темно, я плохо разглядел. Сына он держал крепко.

— Значит, плакал. Спасибо тебе, Борис.

— Поблагодаришь, когда встанешь с постели. Сейчас отдыхай и слушай Устинью.

Во двор я вышел пустым и голодным. Дома оставались яйца, крупа и рыба, однако на готовку не хватало ни времени, ни сил. Пришлось идти в кабак возле торговой площади.

Хозяин увидел кровь на моих рукавах, молча принёс таз, затем поставил воду, хлеб, кашу и баранину. Новость о Коршуновых уже добралась сюда.

— Говорят, ты Наталье живот разрезал и живого младенца достал. Весь город уже шумит.

— Люди в Черкасске бегают быстрее лошадей. Сначала дай поесть, позже обсудим устройство младенцев.

Спор начался у длинного стола возле печи. Пятеро казаков говорили об отряде, отправленном к действующей армии. Худой чернобородый мужчина с перевязанной кистью повышал голос после каждой фразы.

— Четвёртый год наших гонят за тысячи вёрст пруссака рубить. Дон кто прикрывать будет? Петербург людей считает да новые бумаги шлёт.

— Присягу государыне давали, — ответил седой казак. — Война общая. Пруссак сюда не дошёл, потому его бьют там.

— Скоро писаря поставят возле каждого хутора. Землю перемерят, беглых вернут помещикам, нас в полки запишут. Потом станем разрешение спрашивать, когда на коня садиться.

Седой ударил кружкой по столу. Вино выплеснулось на доски.

— Порох откуда берёшь, свинец и жалованье? Из Петербурга. Когда крымцы приходят, государевы крепости держат переправы.

В спор включились соседние столы. Одни вспоминали старые вольности, выборную власть и право принимать беглых. Другие говорили о присяге, жалованье и общей войне. Вино быстро превращало доводы в оскорбления.

— Наши деды без столичных генералов жили, — крикнул молодой казак в синем зипуне. — Дон сам решал, с кем мириться и кого бить.

— Твои деды царское серебро брали. Саблю покажи, на ней государев орёл стоит.

— Орёл на железе холопом меня не делает. Саблю я службой заслужил.

— За такие слова в крепости быстро объяснят, кем ты стал. Караульные долго уговаривать не станут.

Молодой вскочил и перевернул лавку. Его товарищи поднялись следом. Сторонники Петербурга тоже встали, седой положил ладонь на рукоять сабли. Хозяина толкнули к стойке, кто-то отодвинул полу кафтана.

Я перестал есть и оценил расстояние до двери. На поясе висела сабля, которой я владел после одного урока. Если клинки выйдут из ножен, пациентов станет много, а чистого полотна у меня почти не осталось.

— Договорите без железа. Сегодня я уже зашил достаточно людей.

Чернобородый повернулся ко мне. Вино и злость блестели у него в глазах.

— Ты немец, в наши дела не лезь. Лечи животы и радуйся, что тебя на Дону терпят.

— Я радуюсь воде и каше. Ещё хочу доесть мясо без чужой крови в тарелке.

Несколько человек засмеялись, напряжение ослабло. Молодой в синем тут же толкнул седого. Тот ударил его в лицо. Столы сдвинулись, казаки сцепились, в руке одного показался длинный нож.

Я поднялся и отбросил лавку, освобождая место. Саблю оставил в ножнах: в тесной комнате она скорее разрубит соседа или хозяина. Пьяный с ножом уже тянулся к противнику.

Дверь распахнулась. Шестеро вооружённых казаков вошли и разошлись вдоль стен, перекрыв выходы. Последним появился высокий широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Богатый кафтан сидел строго, в правой руке он держал золотой пернач.

Кабак замолчал. Сцепившиеся разошлись, нож опустился. Даже самые пьяные выпрямились. Войскового атамана Степана Даниловича Ефремова я раньше не видел, но и представление ему не потребовалось. Его власть ощущалась в том, как вооружённые люди подчинились ещё до первого слова.

— Нож положи на стол, Григорий. Рукоятью ко мне.

Молодой выполнил приказ. Охранник забрал оружие и встал у его плеча.

— Кто начал драку? Говорите по одному.

Несколько голосов поднялись одновременно. Ефремов чуть приподнял пернач, и все замолчали. Он указал на чернобородого и седого.

— Завтра оба расскажете трезвыми в войсковой канцелярии. Сегодня посидите под караулом и вспомните границу между спором и смутой.

— Степан Данилович, мы о службе говорили, — возразил седой. — Он государыню оскорблял, я за присягу вступился.

— Присягу защищают в походе. Здесь ты защищал свою гордость.

Атаман посмотрел на Григория. Тот побледнел, но головы не опустил.

— Донские вольности кабацким ножом тоже не защищают. У войска есть круг, старшины и атаман. Решил говорить за весь Дон — учись отвечать за собственный язык.

Охрана вывела троих. Никто из товарищей не вмешался. Ефремов дождался тишины и медленно осмотрел зал.

— Причины злиться есть у многих. Одни ждут людей с войны, другие боятся потерять землю, третьи выпили лишнее. Завтра причины останутся, кровь на полу ничего не решит. Кто обнажит оружие против своего, будет отвечать передо мной.

Голос он не повысил. Последние слова подействовали лучше крика. Казаки подняли лавки и начали рассаживаться.

Взгляд атамана остановился на моих окровавленных рукавах и сабле. Этого хватило, чтобы выделить меня среди остальных.

— Ты Борис Сверидов, которого Максим Греков поселил в доме Кругляка? Про тебя сегодня говорит весь город.

— Меня так зовут, Степан Данилович. Я оперировал Наталью Коршунову, поэтому выгляжу хуже собственной репутации.

— Мальчик жив? Коршунов уже прислал человека.

— Мальчик дышит, мать тоже жива. Ближайшие дни покажут, насколько прочна наша победа.

Ефремов коротко кивнул. Андрей Коршунов явно был ему важен, хотя атаман ничем этого не выдал.

— За ними присмотрят. Доедай и возвращайся к больным. Кабацких раненых сегодня не будет.

Он приказал хозяину записать разбитую посуду на зачинщиков и вышел. Охрана последовала за ним. Разговоры вернулись, теперь тихие и осторожные.

Спор никуда не исчез. Петербург требовал службы и послушания, казаки держались за землю, круг и старые права. Одни видели в империи опору, другие чувствовали, как их вольности постепенно сужаются.

Но и осуждать я их не спешил. У начальства, как гражданского, так и военного, всегда есть неприятная черта — они не понимают реальной ценности своих приказов на местах. Оно всегда было уверено, что лучше любых других понимает жизнь людей на месте. Но и войско, где каждый выбирает наиболее удобный ему приказ, не способно действовать эффективно.

Я допил воду и вышел в темноту, понимая, что сейчас я не способен изменить войско. Сейчас я могу лишь лечить и делать это отлично.