В сознание я вернулся медленно и с большим недовольством. Голова гудела, во рту поселился отряд степных землекопов, а язык по ощущениям использовали для чистки сапог. Надо мной висел незнакомый потолок с закопчёнными балками. Справа стояла лавка, слева валялся один сапог, второй обнаружился возле печи.

Вчерашний вечер возвращался отдельными кусками. Кружки, тосты, рассказы про татар, новая сабля на столе и Прохор Шумилов, который несколько раз пытался выведать секрет моего трюка. После неизвестно какой кружки Степан учил меня казачьей песне на каком-то невообразимом варианте суржика, Максим Фёдорович спорил с хозяином о цене кувшина, а кто-то предлагал проверить, умеет ли пражский лекарь танцевать вприсядку. И ноющие колени подсказали, что всё же станцевал...

Судя по целым рёбрам и отсутствию крови на рубахе, праздник прошёл вполне достойно. Сабля Прохора лежала рядом с лавкой, кошелька у меня всё равно не было, одежда сохранилась почти полностью. Потеря одного сапога временно считалась приемлемой платой за начало новой жизни.

Я сел, дождался, пока комната перестанет покачиваться, и нашёл второй сапог. Дом принадлежал Максиму Фёдоровичу, до кабака отсюда было минут десять ходьбы. Каким образом меня доставили на лавку, память сообщать отказывалась.

Во дворе плеснула вода. Следом раздалось энергичное фырканье, от которого моя голова отозвалась новой волной боли. Я вышел на крыльцо и увидел хозяина.

Максим Фёдорович стоял возле колодца по пояс голый и выливал на себя второе ведро. Холодная вода стекала по седым волосам, старый казак только крякнул и потянулся за третьим. Вид у него был свежий, глаза ясные, руки двигались уверенно.

— Доброе утро, пражский гуляка. Спать ты горазд, солнце уже половину двора обошло.

— Человеку после тяжёлой работы нужен отдых. Некоторые всю ночь лили в него настойку и теперь притворяются невиновными.

— В тебя никто силой не вливал. Кружку ты держал крепче сабли.

Он опрокинул на голову третье ведро и протянул мне пустую бадью. Я посмотрел на ледяную воду в колодце, вспомнил состояние собственного черепа и решил ограничиться умыванием. Организм пережил переселение в другую эпоху, татарский плен и две операции. Испытывать его ещё и казачьим закаливанием казалось расточительством.

Максим вытерся грубым полотном, натянул рубаху и сразу перешёл к делу. По его тону стало ясно, что новость он припас хорошую.

— Город всё порешал. Атаман дал добро, дом тебе выделяют, первый месяц живёшь без платы. Дров на неделю подбросят, остальное добывай сам.

— Вот теперь утро действительно доброе. Показывай владения, пока решение не передумали.

— Сначала кваса выпей и хлеб возьми. Дом никуда не убежит, хотя после весеннего разлива мог бы попробовать.

Завтрак вернул мне способность думать. Через четверть часа мы вышли со двора и направились к северной части Черкасска. Саблю я повесил на пояс, впервые почувствовав её вес при ходьбе. Ножны били по ноге, рукоять цеплялась за зипун, а прохожие посматривали на новое оружие с интересом.

Максим вёл через несколько станиц внутри города, здоровался почти у каждого двора и коротко рассказывал последние новости. О выигрыше Прохора знали уже все. Один старик попросил меня показать немецкое колдовство, две женщины предложили поднять их мужей, а мальчишки некоторое время шли следом и пытались нажимать друг другу пальцами под ухо.

Будущий дом стоял возле узкого проезда, в стороне от шумных торговых рядов. Невысокий курень поднялся на крепком подклете, крыша местами просела, один ставень висел на единственной петле. За плетнём находились сарай, маленькая баня и заросший двор. Колодец стоял через два дома, до Дона можно было дойти за несколько минут.

— Здесь жил Ефим Кругляк, старый казак. Три недели назад помер во сне, родни в Черкасске не осталось. Имущество забрали дальние племянники, курень отошёл войску.

— От чего умер? Перед смертью долго болел, кашлял, покрывался сыпью?

— Лет ему было под восемьдесят, по вечерам пил, утром ругал власть. Уснул после ужина, крепко сдобренного горилкой, и больше не проснулся.

Я кивнул и вошёл внутрь. Запах стоял тяжёлый: пыль, старая овчина, мыши и холодная зола. В первой комнате имелись два окна, большая печь, стол и лавки. Вторая была меньше, там сохранились кровать, сундук без крышки и покосившаяся полка. Половицы скрипели, возле трубы темнел старый подтёк.

Дом видел лучшие годы. Крыша требовала ремонта, печь следовало проверить, а от старой постели я собирался избавиться сегодня же. При этом основные требования выполнялись. Передняя комната подходила для приёма, в задней можно жить, печь позволяла кипятить воду и инструменты, сарай годился под склад и маленькую мастерскую.

— Беру. Когда нужно подписать бумаги и кому платить?

— Бумаги атаманский писарь подготовит. Месяц пройдёт, тогда решат про плату или службу войску. Хорошо лечить будешь, лишнего с тебя не возьмут.

— Лечить буду хорошо. За лишнее мы ещё поторгуемся.

Максим передал мне тяжёлый ключ и отправился по делам. Я остался посреди пустой комнаты, покрутил железку в ладони и неожиданно улыбнулся. Два дня назад у меня не было даже собственной рубахи. Теперь появились дом, работа, пациенты, сабля и первый долг за будущую аренду.

Радоваться долго не получилось. Сначала следовало проверить людей, которых я уже успел разобрать на части и собрать доступными средствами. Я запер дверь, спрятал ключ за пояс и направился к Лунёвым.

Гаврила сидел на лавке, ел жидкую кашу и спорил с женой. Цвет лица стал лучше, жар почти ушёл, дыхание оставалось болезненным. Рана выглядела чисто, края держались, отделяемого было мало.

— Сегодня пройдёшь два раза по комнате. Марфа идёт рядом и поддерживает, если закружится голова.

— До двора можно дойти? Я на солнце хочу, в доме уже стены пересчитал.

— До двора доберёшься завтра при хорошем состоянии. Сегодня учишься нормально дышать и не изображать здорового.

Я снова заставил его кашлять, проверил повязку и показал Марфе, где искать признаки воспаления. Гаврила уже мог говорить длинными фразами и жаловаться на больничный режим. Для тяжёлого ранения это было прекрасным признаком.

Данила встретил меня руганью. Нога болела всю ночь, гипс стал теснее, а мать не позволила ему даже сесть без разрешения. Я успокоил родственников, раздвинул края продольного разреза и осмотрел пальцы.

Кожа оставалась тёплой, ногти после нажатия быстро розовели, чувствительность сохранилась. Отёк увеличился в ожидаемых пределах, поэтому повязку я ослабил и добавил мягкое полотно возле края. Данила пошевелил пальцами и признал, что стало легче.

— Сегодня лежишь, ногу держишь выше. Костыли начинаем осваивать через три дня, если раны будут чистыми.

— Три дня на лавке я не выдержу. Дай хотя бы до двери добраться.

— Попытаешься встать, мать позовёт меня. Я добавлю гипса и замурую тебя до пояса.

Мать Данилы поддержала угрозу с таким удовольствием, что пациент сразу замолчал. Я оставил небольшую дозу опийной настойки на ночь, предупредил об опасности лишних капель и вернулся к своему дому.

Возле ворот уже ждали Степан Кривой, Кирюха и Аксинья. За ними стояла телега с вёдрами, мешками извести, вениками и чистой соломой. Новость о выделенном лекарю курене успела обойти город раньше меня.

— Максим Фёдорович сказал помочь с уборкой. Один ты тут до зимы пыль гонять будешь.

— Я принёс щётки и щёлок. Кирюха достал лестницу, Аксинья распоряжается водой.

— Сначала выносим всё из дома. Постель, старые тряпки и солому складываем во дворе, потом решим, что сжечь.

Работа началась сразу. Мы сняли ставни, распахнули окна и вытащили наружу кровать, сундук, лавки и стол. Под старым тюфяком обнаружилось мышиное гнездо, в сундуке нашлись три ржавых гвоздя, обломок трубки и засохший кусок сыра. Ефим Кругляк оставил наследство скромное и разнообразное.

Тюфяк отправился в огонь. Половицы залили горячей водой со щёлоком, выскоблили жёсткими щётками и снова промыли. Степан полез на крышу менять сгнившие доски, Кирюха прибил ставень, Аксинья командовала побелкой. Я очистил печь, проверил тягу и несколько раз прокипятил самый большой котёл.

К середине дня к нам присоединились ещё люди. Марфа принесла чистое полотно, Савелий привёз две новые полки и потребовал записать их в счёт будущих заказов. Ермолай Чуб отдал старый медный таз. Даже Прохор Шумилов появился возле ворот, молча положил связку сухих дров и ушёл, старательно не глядя на саблю у меня на поясе.

Переднюю комнату я разделил на зоны. Возле окна поставили крепкий стол для осмотров, у печи разместили котёл и полку для инструментов. Вдоль стены встали две лавки для ожидающих. Чистое полотно убрали в закрытый сундук, гипс пересыпали в сухие горшки и подняли выше от пола.

Задняя комната стала жильём. Савелий починил кровать, Аксинья набила новый тюфяк соломой, а Кирюха притащил небольшой стол. На стену я повесил саблю Прохора. Вид оружия рядом с медицинской сумкой точно передавал характер моей новой жизни.

После обеда мы побелили стены, ещё раз промыли пол и очистили двор от мусора. К бане пришлось проложить новые доски, сарай получил крепкий замок. Степан нашёл протекающее место на крыше и закрыл его просмолённым полотном до серьёзного ремонта.

Солнце уже опускалось, когда помощники разошлись. Аксинья оставила горшок каши, хлеб и кувшин молока. Степан забрал телегу, пообещал утром привести первых платных пациентов и рассмеялся, увидев мой взгляд.

— Бесплатных ты вчера налечил на год вперёд. Люди сами говорят, что лекарю тоже есть надо.

— Цены сперва установить придётся. С богатого возьмём больше, бедному дадим работу во дворе.

— Вот теперь слышу разумного человека. За запись больных мне положена отдельная доля.

Я выгнал его раньше, чем он успел придумать должность главного управляющего пражской лечебницей. Дом наконец затих. В чистой передней комнате пахло известью, горячим деревом и мылом.

На столе лежала тонкая тетрадь, которую Максим передал вместе с ключом. Половина страниц была исписана хозяйственными заметками Ефима, дальше шла чистая бумага. Я зажёг свечу, обмакнул перо в чернила и начал составлять список необходимого.

Сначала появились инструменты. Скальпели трёх размеров, ножницы, хирургические иглы, пинцеты, зонды, щипцы, зажимы, костная пила, долота, ручная дрель и набор для удаления зубов. Следом пошли котлы, тазы, стеклянные сосуды, весы, ступки и прочный стол с креплениями.

Отдельная страница ушла на расходные материалы. Полотно, нити, воск, мыло, спирт, уксус, соль, мёд, опий, лекарственные травы, древесный уголь и гипс. Требовались чистая шерсть для подкладок, кожа, деревянные планки и запас гусиных трубок. Для каждой операции всё это приходилось мыть, кипятить, сушить и где-то хранить.

И тогда я дошёл до вещей, которые здесь отсутствовали целиком. Резиновые трубки, шприцы привычной конструкции, термометр, хорошие обезболивающие, эфир, антисептики, антибиотики. О рентгене можно было забыть почти на полтора века. Даже простой стетоскоп ещё ждал своего изобретателя.

Список рос, страницы заканчивались, а цены в голове становились всё страшнее. К середине третьей страницы мне захотелось проверить, не начали ли волосы шевелиться от будущих расходов. Нужны были лошадь и телега для выездов, помощник, запас дров, ремонт крыши и постоянная закупка еды. Для переезда на север следовало накопить отдельную сумму, получить бумаги и обзавестись хорошей одеждой.

В прошлой жизни я выполнял долг внутри огромной системы. Больница платила зарплату, закупала инструменты, держала лабораторию и выдавала лекарства. Я мог ругаться на начальство, требовать новый аппарат и спокойно открывать стерильную упаковку, не думая о стоимости каждой иглы.

Теперь система состояла из меня, старого котла и нескольких одолженных ножей. Бесплатное лечение быстро оставит лекаря голодным, а дом снова перейдёт войску. Благородство на пустой желудок держится недолго.

Я провёл под списком жирную черту и записал будущие правила. Срочную помощь оказываю сразу, разговор о плате ждёт исхода. Бедные отдают продуктами или работой. Состоятельные платят деньгами, материалами и услугами. Сложные операции требуют отдельного соглашения.

Получалось сурово, но справедливо. Я не собирался торговаться над человеком, который истекает кровью. Плановое лечение, осмотры и изготовление повязок должны кормить дом и оплачивать инструменты. Иначе до Петербурга я доберусь глубоким стариком в очередном чужом теле, если судьба-злодейка и на этот раз мне подыграет.

Чернила высохли, свеча оплыла почти до половины. После целого дня в пыли и щёлоке глаза болели, спина просила кровать. Я вышел во двор и сел на ступени.

Над Черкасском горели звёзды. Электрический свет больше не прятал их за городским сиянием, и небо казалось огромным. Где-то у реки плеснула вода, лошади переступали в соседнем дворе, издалека доносилась песня.

Грусть пришла неожиданно. Прошлая жизнь временами казалась скучной, но в ней существовал порядок. Дежурства стояли в расписании, деньги приходили на карту, дома ждали горячая вода, холодильник и старый «субарик». Семён Семёныч мог поднять меня в семь утра, зато я точно знал, в каком мире проснусь.

Здесь всё приходилось собирать с начала. Чужое молодое тело, выдуманная Богемия, одолженная одежда, дом покойника и пациенты, которых приходилось лечить средствами из кухни и кузницы. Любая инфекция могла уничтожить мою репутацию вместе с больным.

Я позволил себе несколько минут смотреть на звёзды, затем поднялся. Жалость к себе никогда не помогала на операции и сейчас пользы тоже не приносила. У меня были знания, крепкие руки, поддержка казаков и время, которого прежнему Борису оставалось всё меньше.

Сейчас жители Черкасска считали меня иностранцем, некоторые уже записывали в казаки, остальные ждали первого громкого провала. Между мной и столицей лежали тысячи вёрст даже по прямой, а по относительно безопасным маршрутам - и того больше. Но столица всё равно дело иного масштаба. Там, в Северной Венеции, можно открыть своё дело, найти мастеров, обучить новичков и дать такой пинок медицинской науке, что она полетит вверх со страшным ускорением. И чём быстрее я смогу крепко стоять на ногах, тем больше людей успею спасти, пусть иной раз и косвенно. Ради этого стоило пережить грязь, долги и недоверие.

Калитка скрипнула. Во двор вошёл Фёдор Максимович, держа под мышкой две деревянные сабли и свёрток. Он осмотрел чистые окна, побелённые стены и одобрительно кивнул.

— Быстро ты обжился, Борис Петрович. Дом утром на покойника смотрел, сейчас уже лекарствами пахнет.

— Пришёл проверять уборку или снова бороться? После вчерашнего у меня болят плечи, поэтому выбирай второе осторожно.

— Бороться сегодня не будем. Саблю ты выиграл хорошую, держать её толком не умеешь.

Фёдор развернул свёрток. Внутри лежали кожаные перчатки, два плотных войлочных нагрудника и защита для предплечий. По серьёзности подготовки урок обещал быть неприятным.

— За такую защиту любого нашего бы засмеяли, но ты немец, да ещё и не казак, а лекарь, так что дозволительно. Отец мне пообещал, что если я тебе чего лишнего поврежу, то он мне лично уши поотрывает, а тебе их самому придётся их обратно пришивать. Батька сказал, что с пистолем ты обращаться умеешь, но какой воин с саблей совладать не сможет?

— С пистолетом я обращаюсь лучше, — согласился я. — Наука там нехитрая. Знай себе заряжай, целься и пали.

— Тогда начинаем с ног и хвата. Если однажды встанем рядом в бою, я должен доверять человеку, который прикрывает спину.

Я снял зипун, надел защиту и взял деревянную саблю. Фёдор сразу ударил меня по кисти.

— Рукоять не души, она тебе ничего не должна. Держи крепко тремя пальцами, большой и указательный направляют клинок.

— Предупреждать перед ударами у вас не принято? Я ещё стойку принять не успел.

— Татарин тоже подождёт, пока пражский лекарь устроится удобнее. Вставай вполоборота, левую ногу отведи назад.

Он поправил положение стоп, развернул плечи и заставил несколько минут двигаться по двору без ударов. Шаг вперёд, отход, смещение в сторону, поворот. Ноги нельзя было перекрещивать, пятки не должны прилипать к земле. При каждой ошибке деревянная сабля Фёдора стучала по голени.

Потом начались удары. Фёдор повесил на верёвке связку камыша и показал диагональную рубку сверху. Клинок шёл вместе с корпусом, кисть доворачивала лезвие в конце, свободная рука оставалась возле груди.

Мой первый удар рассёк воздух и задел камыш плашмя. Второй отбросил связку в сторону. После третьего Фёдор забрал саблю, снова показал движение и потребовал работать всем телом.

— Рубишь одной рукой, поэтому клинок гуляет. Начинай от ноги, поворачивай корпус, доводи кистью.

— Я хирург, мне привычнее мелкие движения. Пациенты редко висят на верёвке и раскачиваются.

— В бою перед тобой будет человек. Он двигается быстрее камыша и хочет разрубить тебя первым.

Я повторил удар десятки раз. Ладонь вспотела, плечо начало гореть, дыхание сбилось, но постепенно движение стало обретать хоть сколько-то разумный вид и даже деревянное лезвие перестало проворачиваться. Связка камыша дёргалась после каждого точного попадания.

Но, как сказал мой усатый учитель: "На простых ударах далеко не уедешь". Слова свои он подтверждал не самой красивой, но достаточно эффективной связкой. Он заставлял возвращать клинок к защите сразу после рубки, не уходя в постоянные выпады. Попытка любоваться собственным ударом приносила удар по плечу. Через час руки стали тяжёлыми. Фёдор перешёл к защите и атаковал без предупреждения. Я должен был встретить его клинок под углом, увести в сторону и ответить.

Первую атаку я пропустил в бок. Войлок смягчил удар, но рёбра загудели, активно меня ругая за такую слабую защиту. Вторую остановил слишком поздно, третья выбила саблю из руки.

— Ты точно решил меня учить? Пока больше похоже на месть за вчерашний бросок.

— Мстить стану боевой саблей. Сейчас ты ещё почти здоров.

Он атаковал снова. Я отвёл удар, шагнул в сторону и попытался достать его плечо. Фёдор легко ушёл, зацепил мою саблю и ударил рукоятью в грудь.

— После защиты не стой на месте. Противник вернёт клинок быстрее, чем ты соберёшься.

Мы продолжили. Деревянные клинки стучали, ноги поднимали пыль, по спине тек пот. Каждый пропущенный удар заставлял запоминать ошибку лучше длинной лекции. Через некоторое время я начал замечать движение плеч Фёдора перед атакой.

Он ударил сверху. Я поднял клинок, встретил его и сразу сместился вправо. Ответная рубка прошла возле руки Фёдора, коснулась войлока и заставила его отступить.

— Уже лучше, лекарь. Повтори ещё раз и не радуйся раньше времени.

Следующая попытка закончилась ударом по бедру. Ещё через пять минут я снова провёл защиту и ответил в корпус. Фёдор прибавил скорость, заставляя работать на пределе.

Тренировка растянулась на несколько часов. Мы сделали перерыв только для воды и смены повязки на моей ладони, где лопнула первая мозоль. После этого Фёдор заставил меня взять настоящую саблю и рубить тугую связку лозы, будто я был японским самураем.

Но нельзя было не признать, что вес настоящего оружия тут же изменил движения. Клинок тянул руку вперёд при каждом выпаде, а инерцию приходилось контролировать с каждым разом только сильнее. От того первые несколько ударов вышли сикась-накось, то застревая в лозе, то только её проминая. Пришлось выровнять дыхание, поставить ноги правильно и тут же всё пошло куда лучше. Я выровнял дыхание, поставил ноги и повторил всё по частям. Толчок от земли, поворот корпуса, движение плеча, доводка кистью. Сабля рассекла связку, несколько прутьев упали на землю.

— Для первого вечера сойдёт. Любой татарин тебя в котлету порубит, но уже не за мгновение, а пару взмахов потратит.

— Уже неплохо. Завтра доведём до идеала.

— До идеала тебе, немец, как отсюда до Петербурга. Но стараться будем. Без труда, как говориться, не выловишь рыбку из пруда.

Фёдор собрал защиту и пообещал прийти следующим вечером. Он заявил, что через неделю посадит меня на коня и заставит рубить в движении. Судя по состоянию рук, до этого дня предстояло научиться самостоятельно держать ложку.

Я проводил его до калитки и вернулся в дом. Сабля Прохора снова заняла место на стене, теперь её рукоять казалась знакомее. До настоящего мастерства оставались месяцы и десятки синяков, но первые правильные удары я уже сделал.