Утро началось с Данилы, двух новых костылей и плохих новостей. Плотник Савелий сдержал слово, собрал обе конструкции до рассвета и теперь стоял во дворе, ожидая заслуженной похвалы. Костыли вышли основательными, и я только порадовался, проверяя каждый штырь. Конечно, не хватало резиновых накладок, но конструкция вышла хорошей.

После небольшой доработки Савелий вполне мог наладить производство. Войны, лошади и местное пристрастие решать споры саблями обеспечивали ему постоянных покупателей.

— Хорошая работа, Савелий. На нижние накладки добавь ещё по слою кожи, тогда их хватит надолго.

— Сразу знал, что хорошо выйдет. Ты вчера под рукой мешался и мысли мои сбивал.

— Запомню, что придумал всё сам. Муку тоже заберёшь сам, помощникам она ни к чему.

Плотник сердито засопел и ушёл поправлять накладки. Данила рассмеялся, взял один костыль и подогнал рукоять под ладонь. Сегодня пользоваться ими ему ещё не требовалось. До операции он продолжал ходить на собственной криво сросшейся ноге, а после операции вставать я ему точно не позволю.

Максим Фёдорович появился через несколько минут. О вчерашнем решении племянника он уже знал, а усталый вид выдавал бессонную ночь со спорами. Старик отвёл меня в сторону и потребовал ещё раз перечислить риски.

— Ты после этого всё равно берёшься? Вчера Гаврилу спас, народ к тебе идёт, мог бы спокойно лечить раны и животы.

— Данила понимает опасность и согласен. Нога у него с каждым годом станет болеть сильнее, потом разрушится колено. Сейчас возраст и здоровье дают лучший шанс.

— Если племянник помрёт, сестра меня со свету сживёт. Если останется хромым, он сам тебя достанет.

— Вот поэтому мне нужны хорошие материалы. Начнём с торжища, а операцию проведём после подготовки.

Данила с утра ничего не ел, пил только воду и уже смотрел на окружающих с голодной ненавистью. Мы забрали мешок, небольшой молоток, нож и отправились к торговым рядам. Максим Фёдорович остался готовить дом, чистое полотно и помощников.

На торжище кипела обычная жизнь. Купцы раскладывали ткани и железо, рыбаки кричали о свежем улове, возле бочек с вином толкались казаки. Я шёл вдоль лавок и спрашивал про гипс, алебастр, жжёный белый камень и порошок, который твердеет после смешивания с водой. В ответ мне предлагали мел, известь, толчёную глину и дорогую пудру, способную превратить любую казачью рожу в придворную.

У Исаака Лейбовича нашёлся маленький мешочек привозного алебастра. Порошка хватило бы на слепок ладони, а цену торговец назвал такую, что дешевле было купить Даниле новую ногу в Вене.

— Товар издалека, Борис Петрович. За редкость всегда платят серебром.

— За эти деньги порошок должен сам вправить кость, приготовить ужин и три месяца носить пациента на руках. Мне требуется пуда два, лучше больше.

— Тогда ищите каменоломню. В Черкасске таких запасов никто не держит.

Мы обошли весь ряд, заглянули к иконописцу, печнику и мастеру, который отливал украшения из свинца. Гипса не было. Данила начал поглядывать на солнце и напомнил, что ради операции отказался от завтрака. Я уже думал отложить процедуру на сутки и использовать деревянные лубки, когда в разговор вмешался казак в выгоревшей красной рубахе.

Он выбирал известь возле соседней лавки и слышал наши вопросы. На вид ему было около сорока, один ус заметно превосходил второй, а на поясе висел короткий топор.

— Белый мягкий камень нужен, который ногтем царапается? Я такой видел за Сухим ериком, там весной берег обвалился.

— В воде он растворяется медленно? Если уксусом полить, пузырей почти нет?

— Уксусом камни я отродясь не поливал. Могу показать место, верхом доберёмся меньше чем за час.

Казака звали Ермолаем Чубом. Он согласился ехать сразу, когда узнал, что камень нужен для лечения Данилы. К нам присоединились Степан Кривой и молодой казак Кирюха, который пришёл поглазеть на будущую операцию, а оказался назначен носильщиком. Через четверть часа мы уже выезжали из Черкасска с лопатами, кирками и пустыми мешками.

Данила держался в седле уверенно, хотя правая стопа стояла в стремени под неправильным углом. Я ещё раз спросил о боли и заставил его показать чувствительность пальцев. Он огрызнулся, что за два года успел изучить собственную ногу. Пациент сохранял силы для споров, что радовало меня больше любых заверений.

За городом мы перешли на быстрый шаг. Ермолай повёл отряд вдоль сухого русла, потом свернул к низким холмам. Осенняя степь тянулась до горизонта, ветер гнал пыль между копытами. Вчера здесь меня вели связанным к невольничьему рынку, сегодня я ехал во главе маленькой геологической экспедиции. Жизнь набирала обороты с неприятной резвостью.

Место нашли возле размытого склона. Под слоем бурой земли торчала светлая полоса, местами разбитая на прозрачные пластины. Я спрыгнул с коня, отколол кусок и провёл по нему ногтем. На поверхности осталась глубокая царапина. Камень легко крошился, не шипел под уксусом и после растирания давал белый порошок.

— Похоже, нашли нужное. Теперь копаем чистый слой и стараемся не набрать половину берега.

— Ради этого ты операцию отложил? Обычный белый камень, даже на грузило не годится.

— Через несколько часов он станет крепкой оболочкой для ноги. Если всё получится, Данила будет первым человеком в этих местах с гипсовой повязкой.

— Лучше бы первым оставался кто-нибудь другой. Мне и прежней славы хватало.

Работали почти два часа. Условия не самые адские, но делать было нечего, все работали до седьмого пота, отчего и набрали полные четыре тяжеленных мешка, которые с трудом смогли положить на лошадей.

Повсеместное использование таких повязок появится лишь с Пироговым и Крымской войной, когда поток раненых солдат заставит искать быстрый способ удерживать переломы. Мне же была дарована эта возможность сейчас.

В Черкасск вернулись ближе к полудню. Возле дома Максима Фёдоровича уже ждали мать Данилы, его сестра, Савелий и двое крепких казаков. Увидев четыре мешка камня, старик несколько секунд молчал, потом спросил, собираюсь ли я лечить племянника или строить ему мавзолей.

— Сначала обожжём камень, потом разотрём. Через несколько часов получим порошок для повязки.

— Операцию до ночи затянешь. Парень с утра голодный, мать вокруг меня кругами ходит.

— Кормить его сейчас нельзя. Пусть пьёт воду малыми глотками и помогает готовить материал, работа отвлечёт.

Для обжига нам отдали большую хлебную печь после утренней выпечки. Камень разбили на куски размером с орех, промыли от земли и разложили тонким слоем на железных листах. Сильный жар мог испортить материал, поэтому я дождался, когда печь немного остынет, и только потом поставил внутрь первую партию.

Дальше работа пошла по ощущениям. Заняло не меньше полутора часов перед тем, как появилась первая партия, из которой смогли сделать удачную кашицу в деревянной миске. Она отлично успела застывать, лишь немногим быстрее обычного, но достаточно для работы.

— Работает. Остальную партию готовьте тем же способом, порошок держите сухим.

Пока помощники толкли гипс, я занялся инструментами. Тонкое долото, маленькую пилу, ножи, щипцы и иглы кипятили в котле. Стол выскоблили, вымыли щёлоком и застелили прокипячённым полотном. Возле стены поставили вёдра с горячей водой, водку, уксус, нити и тугие валики для остановки крови.

У Исаака нашлась опийная настойка. Состав и крепость вызывали вопросы, поэтому давать большую дозу я не рискнул. Данила получил несколько отмеренных капель, запил их водкой и улёгся на стол. Боль это не уберёт, лишь немного притупит и сделает воспоминания менее яркими.

Максим Фёдорович привёл двух племянников, которые должны были удерживать пациента. Мать Данилы пыталась остаться в комнате, но я отправил её кипятить повязки. Родственники часто обещают выдержать всё, потом падают в обморок на самое неподходящее место. Знаем. Видели. Проходили. Повторять не хочется.

— Повторяю последний раз. Я разделю кость в месте старого сращения, выставлю ногу ровно и закреплю. Остановить меня после первого удара уже не получится.

— Начинай, пока настойка действует. Если закричу, скажи потом, что это Максим Фёдорович за дверью голосил.

— Кричать можешь сколько угодно. Ногой дёргать запрещаю, держать тебя будут четверо.

Данила закусил сложенный ремень. Помощники навалились на плечи, бедро и здоровую ногу. Я перетянул конечность выше колена широким поясом, проверил пульс на стопе и наметил место разреза.

Быстро рассёк кожу вдоль мозоли, раздвинул мышцы в сторону и добрался до повреждённой кости. Кровь быстро заполнила рану, пришлось затянуть пояс ещё сильнее. Старая мозоль превратилась в плотную неровную массу. Долото пришлось поставить под углом, чтобы сохранить длину ноги и убрать лишний костный клин. Я нанёс первый удар деревянным молотком. Данила захрипел сквозь ремень, стол дрогнул, один из державших едва не отпустил бедро.

— Держите крепче. Ещё два удара, потом станет легче.

Второй удар углубил линию. После третьего кость сухо треснула, и нога получила подвижность в месте старого перелома. Данила выгнулся, ремень выпал изо рта, из груди вырвался длинный крик. Я дождался, когда его снова прижмут, и проверил сосуды.

Малоберцовая кость тоже мешала выправить ось. Пришлось сделать короткий второй доступ и разделить её тонким долотом. Эта часть заняла несколько минут, хотя мне она показалась отдельной сменой в операционной.

Когда обе кости поддались, я взял Данилу за пятку и медленно вытянул ногу, затем повернул стопу, совместил ось коленной чашечки со вторым пальцем и сравнил длину со здоровой ногой. Угол исчез, пятка легла ровно.

Казак уже почти не сопротивлялся, вымотанный манипуляциями. После ослабления пояса стало ясно, что сосуды уцелели, и я выдохнул, но останавливаться было нельзя. После обработки и перевязки требовалось удержать результат.

Я обернул ногу мягким полотном от пальцев до середины бедра. Поверх уложил две длинные деревянные планки. Помощники уже размешали гипс в широкой миске и пропитывали им полосы ткани. Процедура была привычной, и я бы даже начал напевать весёлую мелодию, если бы не тяжёлый хрип казака.

Через несколько минут ткань превратилась в крепкий панцирь. Я провёл ножом продольную линию спереди, полностью разделив верхние слои, и оставил разрез под свободной повязкой. Если нога отечёт, края смогут разойтись и не передавят сосуды.

— Поднимите его на лавку. Ногу кладите на свёрнутое одеяло, пятка должна лежать свободно.

Данилу перенесли осторожно. Он пришёл в себя, посмотрел на белую повязку и пошевелил пальцами.

— Тяжёлая зараза. Такое чувство, что ногу в стену замуровали.

— Ради этого мы и таскали камни. Если пальцы посинеют, похолодеют или потеряют чувствительность, сразу зовёшь меня.

Савелий принёс готовые костыли. Я отрегулировал высоту, поставил их возле лавки и один передал Даниле в руки. Тот попытался приподняться, но я тут же вернул его на подушку.

— Сегодня лежишь и двигаешь только пальцами. Костыли получишь для ходьбы через несколько дней, когда я разрешу. На больную ногу не наступать, гипс не мочить, внутрь ничего не засовывать, даже если зачешется.

Данила закрыл глаза и поднял ладони, показывая полное послушание. Мать впустили в комнату, после чего мне пришлось ещё раз объяснить уход, питание и проверку пальцев. Она выслушала, перекрестила сына и пообещала лично привязать его к лавке при первой попытке выйти во двор.

Операция заняла меньше двух часов. Подготовка гипса съела большую часть дня, поэтому на улице уже клонилось к вечеру. Я проверил Гаврилу, снял дренаж из груди и сменил повязку. Его состояние оставалось стабильным, температура немного снизилась.

После двух пациентов, каждый из которых мог умереть от моей помощи, вопрос собственного жилья перестал казаться мелочью. Принимать больных в чужом курене было неудобно, хранить инструменты и чистое полотно негде. Для операций требовалась отдельная светлая комната, печь, вода и место, куда родственники не будут заходить с курами.

Я умылся, сменил рубаху и отправился к Максиму Фёдоровичу. Его дом стоял возле площади, выделяясь высоким крыльцом и просторным двором. Хозяина на месте не оказалось. Дверь открыл крепкий казак лет тридцати, похожий на Максима разрезом глаз и тяжёлой нижней челюстью.

— Отца ищешь? Он к войсковому старшине ушёл, скоро вернётся.

— Я Борис Сверидов, лекарь. Хотел поговорить о доме для приёма больных.

— Знаю, кто ты такой. Гаврилу спас, Данилке сегодня ногу заново переломал, полгорода уже говорит.

Казака звали Фёдором Максимовичем Грековым. Он оказался средним сыном хозяина, недавно вернулся из похода и теперь приводил в порядок оружие. На столе возле него лежали разобранный пистоль, шомпол и промасленные тряпки.

Фёдор предложил подождать во дворе, вынес кувшин кваса и продолжил чистить замок. Расспрашивал он больше об операции, чем обо мне. Узнав про гипс, покачал головой и заметил, что вся эта премудрость годится для дома.

— В походе лекарю делать нечего. Там пули летают, саблями машут, раненый либо сам до телеги доползёт, либо останется лежать. Учёный человек только под копыта попадёт.

Слова ударили по старой памяти. Я вспомнил полевые госпитали, вой сирен, грязные палатки и солдат, которых вытаскивал под обстрелами. Вспомнил собственную ногу, мину и дни, когда кровь приходилось останавливать прямо на земле. Фёдор ничего обо мне не знал, однако снисходительный тон задел сильнее, чем должен был.

— Ты каждого лекаря перед походом проверяешь? Или смелость определяешь по сумке с инструментами?

— Я вижу человека. Ты Гаврилу хорошо заштопал, в драке от тебя пользы всё равно немного.

— Давай проверим прямо сейчас. Двор свободный, оружие нам не понадобится.

Фёдор положил тряпку на стол и усмехнулся. Он был шире меня в плечах, весил килограммов на двадцать больше и всю жизнь провёл в седле. Моё новое тело имело крепкие мышцы и быстрые суставы, а голова помнила армейские занятия и несколько слишком близких встреч с людьми, желавшими меня убить.

— Потом отцу скажешь, что сам попросил. Лекарей я ещё не борол, будет что за ужином рассказать.

— Рассказывать будешь с земли. Начинай, когда приготовишься.

Казак бросился сразу. Руки сомкнулись на плечах, и он толкнул меня вперёд, попытавшись подбить ногу. Я шмыгнул в сторону и оттолкнул его, разрывая захват. Казак развернулся моментально и вновь сократил дистанцию, стальным хватом поймав меня за пояс.

Сил у него было с запасом, и он оторвал меня от земли, но я зацепился пяткой за колено, отчего вместе мы врезались в стену сарая, с которой посыпалась труха. Фёдор прижал меня предплечьем к груди, пытаясь кинуть через бедро.

Я просунул руку под его локоть, развернулся спиной и резко присел. Центр тяжести Фёдора ушёл вперёд, ноги на мгновение разгрузились. Я выпрямился, дёрнул за руку и отправил казака в короткий полёт через свою ногу.

Он рухнул на утоптанную землю, перекатился и сразу попытался подняться. Я успел захватить правую ногу, зажал голень между бёдрами и потянул стопу на себя. Сустав встал на болевой, Фёдор замер и ударил ладонью по земле.

— Отпускай, лекарь, ногу вывернешь!

— Запомни это чувство перед следующим разговором о бесполезных людях. В походах мне работать приходилось чаще, чем тебе хотелось бы.

Я освободил ногу и поднялся. Фёдор сел, осторожно пошевелил стопой и начал смеяться. Злости в нём не осталось, только азарт и уважение к удачной схватке.

— Боевитый немец попался. С виду чистый книжник, а бросаешься исправно.

— Я лекарь, поэтому хорошо знаю, куда человеку больнее. Тебе ещё повезло, что мы решили бороться без оплаты.

— Что здесь происходит? Я на пять минут из дома ушёл, вы уже двор разнесли.

Максим Фёдорович стоял у ворот и переводил взгляд с сына на меня. За его спиной собрались двое соседских мальчишек, успевших увидеть конец борьбы. Фёдор поднялся, отряхнул кафтан и первым рассказал о споре.

— Я лекаря в поход не пустил, он обиделся и предложил побороться. На землю меня положил честно, претензий не имею.

— У нашей семьи сегодня праздник сломанных ног. Даниле Борис кость правил, тебе разум через колено вернул.

— Моё колено целое, отец. Лекарь хватку вовремя ослабил.

Максим осмотрел нас ещё раз и махнул в дом. Я рассказал ему о необходимости отдельного помещения, перечислил требования и сразу предупредил, что платить пока нечем. Старик выслушал и пообещал поговорить с атаманом.

— Пустые курени в Черкасске есть. Один после весеннего разлива хозяева бросили, другой войску отошёл за долги. Если атаман согласится, какой-нибудь дом тебе выделят на первое время.

— Мне хватит двух комнат, крепкой печи и чистого двора. Остальное приведём в порядок своими руками.

— Завтра узнаю решение. Сегодня пойдём выпьем за начало твоей новой жизни, день у тебя вышел удачный.

Я хотел вернуться к Даниле и ещё раз проверить гипс, но Максим отправил Фёдора вместо меня. Сын согласился без споров, прихватил кувшин и пообещал разбудить весь Черкасск, если пальцы у пациента изменят цвет. Мы со стариком пошли к кабаку возле торговой площади.

Внутри было шумно и тесно. За длинными столами сидели казаки из вчерашнего отряда, спорили о трофеях и вспоминали бой. Степан Кривой заметил нас у входа, поднял кружку и крикнул, что пражский лекарь наконец закончил ломать здоровых людей.

Нас усадили за стол. Хозяин принёс хлеб, рыбу, миску солёных огурцов и кувшин крепкой настойки. Первый тост сказал Максим Фёдорович.

— Выпьем за Гаврилу Лунёва, который пережил татарскую пику. Ещё выпьем за Данилу, чтобы его нога срослась ровно и снова держалась в стремени.

— За лекаря тоже добавь, Максим Фёдорович. Без него Гаврилу сегодня уже отпевали бы.

Кружки столкнулись. Я выпил немного, закусил хлебом и почувствовал, как напряжение дня отпускает плечи. Люди вокруг уже знали про гипс, хотя каждый пересказывал историю по-своему. В одной версии я залил Даниле в ногу расплавленный камень, в другой замуровал туда серебряную пластину, а в третьей отрастил новую кость молитвой на латыни.

Спорить с народной фантазией было бесполезно. Я объяснил ближайшим казакам устройство повязки и пообещал показать результат после сращения. Кто-то слушал внимательно, остальные предпочитали версию с серебряной пластиной.

Из дальнего конца стола поднялся коренастый казак с рыжей бородой. Он весь вечер пил молча, смотрел на меня исподлобья и только сейчас решил высказаться.

— Рано вы его славите. На Дону шарлатанам места нет, немецкими речами нас не купишь.

Разговоры стихли. Максим Фёдорович поставил кружку и уже собирался ответить, но я коснулся его рукава. Старик дал мне разбираться самому.

— Зовут тебя как?

— Прохор Шумилов я. Двадцать лет служу, в трёх войнах был и фокусников повидал столько, что цифры ты такой не знаешь.

— Ну, уж раз так, то давай мы с тобой, Прохор, пари заключим. Оторвёшь меня от земли два раза, до рассвета уйду из города. Во второй попытке ноги должны оторваться от земли полностью.

Прохор рассмеялся и хлопнул ладонями по столу. Он был ниже Фёдора, зато шириной напоминал шкаф из главврачебного кабинета. Под рубахой ходили тяжёлые мышцы, руки могли спокойно гнуть подковы для развлечения.

— Тебя два раза поднять? Я таким лекарем вместо гири разминаться могу.

— Условия услышал. Если вторая попытка сорвётся, отдашь мне свою саблю.

Прохор коснулся рукояти. Сабля была хорошей, с тёмными ножнами и потёртой серебряной насечкой на гарде. Расставаться с ней казак явно не собирался.

— Согласен, люди слышали. После второй попытки сам провожу тебя до ворот.

Мы вышли на свободное место между столами. Прохор поставил меня спиной к себе, обхватил под грудью и поднял одним движением. Ноги оторвались от пола, кабак взорвался смехом и криками. Для надёжности казак встряхнул меня и опустил обратно.

— Первый раз засчитан. Готовься повторить.

— Я всегда готов. Во второй раз повернусь лицом, чтобы все видели мои ноги.

Трюк Джонни Кулона я когда-то показывал молодым ординаторам на спор. Старый боксёр весил около пятидесяти килограммов и умудрялся мешать поднять себя тяжеловесам. Часть секрета держалась на рычагах и смещении веса, вторую обеспечивало давление на чувствительные точки возле шеи и запястья. Противник терял удобный захват, мышцы сбивались с общего усилия, а публика видела чудо.

Прохор встал передо мной и обхватил за пояс. Я положил левую ладонь на его правое запястье, а пальцы другой руки устроил возле шеи под ухом. Со стороны это выглядело попыткой удержать равновесие.

— Поднимай, когда будешь готов. Только потом не жалуйся на спину.

Прохор присел и рванул вверх. В тот же миг я надавил большим пальцем на нерв возле запястья, указательным упёрся под ухо и подался вперёд, ломая линию усилия. Казак дёрнулся от боли, его правая рука ослабла, а корпус ушёл в сторону. Мои ступни остались на полу.

Он выругался, перехватил пояс и попробовал снова. Я усилил давление, согнул колени и перенёс вес к его опорной ноге. Прохор покраснел, жилы на шее вздулись, каблуки заскребли по доскам, но он не поднял меня ни на миллиметр.

— Вторая попытка закончилась. Саблю клади на стол.

— Ты меня за шею давил, немец. С такой хитростью и ребёнок медведя одолеет.

— Условия требовали поднять меня два раза. Про мои руки там ничего не говорилось, свидетелей полный кабак.

Казаки загудели и потребовали от Прохора выполнить уговор. Он ещё несколько секунд сверлил меня взглядом, затем отстегнул перевязь и положил саблю передо мной. Я вынул клинок на ладонь, проверил заточку и вернул в ножны.

— Сабля хорошая, носить буду бережно. За шарлатана можешь рассчитаться ещё одним тостом.

Прохор тяжело сел на лавку. Злость держалась недолго, затем он сам начал растирать шею и расспрашивать, куда именно я нажал. Показывать секрет я отказался, сославшись на пражскую врачебную клятву, которой никогда не существовало.

Степан Кривой поднялся с кружкой. Он дождался тишины и указал на меня рыбьим хвостом.

— Выпьем за хитрого немца. Он наших лечит, наших борет, наших веселит!