Разбудили меня затемно. Кто-то настойчиво тряс за плечо, и первое мгновение я пытался вспомнить, почему дежурная медсестра не включила свет, но тут же над лавкой возникла борода Степана Кривого.

— Поднимайся, лекарь, Гаврила хрипеть начал. Марфа за тобой прислала, сама возле него места себе не находит.

Сон слетел моментально. Я вскочил, натянул сапоги и зипун, плеснул в лицо холодной водой из таза. За окном ещё держалась ночь, первые петухи только готовились заявить миру о своей важности. Степан уже вышел во двор, поэтому догонять его пришлось бегом.

В доме Лунёвых горели свечи. Гаврила лежал полусидя, тяжело дышал и морщился при каждом движении. Марфа держала его за руку, старуха стояла перед иконами, а возле лавки толклись двое соседей, готовых помочь советом и окончательно испортить мне утро.

— Посторонние выходят во двор. Марфа остаётся, свечу держите ближе к груди.

Соседи послушались после короткого спора со Степаном. Я вымыл руки, снял верхний слой повязки и осмотрел промасленное полотно. Крови прибавилось совсем немного, воздух под кожей не скапливался. Температура у Гаврилы поднялась, хотя сильного жара пока не было. Пульс частый, дыхание болезненное, сознание ясное.

— Хрип давно появился? Он снова синел или терял сознание?

— С полчаса уже хрипит, говорить трудно стало. Воду пил понемногу, всё делала по твоему слову.

Я попросил Гаврилу сделать осторожный вдох, приложил к груди свёрнутое полотно и выслушал обе стороны. Справа дыхание проходило хуже, в горле у него собралась мокрота. Раненый всю ночь боялся кашлянуть из-за боли и теперь расплачивался за терпение.

— Гаврила, сейчас придётся прокашляться. Прижми ладонью повязку и сделай несколько глубоких вдохов.

— При вдохе пикой ворочает. Я лучше ещё немного потерплю.

— Уже дотерпелся до хрипа. Выполняй, пока я добрый и ничего тебе не зажал.

Казачка помогла сесть мужу выше, а я приказал кашлять. Вышло тяжело, и казак согнулся пополам, но смог выплюнуть в миску густой сгусток с кровью, что сразу хрип ослабило.

Я сменил промокшее полотно вокруг дренажа, обработал кожу и заново затянул повязку. Рана выглядела приемлемо для тех условий, в которых её пришлось чистить. Запаха гниения не появилось, кровотечение не возобновилось, края сохраняли нормальный цвет. Для человека с пробитой грудью Гаврила держался вызывающе хорошо.

— Муж у тебя крепкий и везучий.

— Значит, теперь поправится? Можно детям к нему зайти?

— Шансы хорошие, если жар не усилится и рана останется чистой. Детей пускай по одному, руками повязку трогать запрети. Ему нужно каждые два часа глубоко дышать и кашлять, сколько бы он ни ругался.

Гаврила приоткрыл глаза и попытался улыбнуться. Получилась кривая гримаса, однако голос прозвучал крепче.

— Ты меня вчера с того света за кафтан вытащил. Делай что считаешь нужным, лекарь, ругаться стану только для бодрости.

— Если силы на ругань появились, половину работы организм уже сделал. Вторую половину ему портить не будем.

Марфа вынесла мне кружку тёплого узвара и ломоть хлеба. Я выпил прямо возле лавки, ещё раз проверил Гаврилу и оставил подробные указания. К вечеру следовало сменить внутреннее полотно, утром снять дренаж при хорошем состоянии, а каждые несколько часов давать воду и жидкую пищу малыми порциями. Сильная одышка, синюшность, спутанная речь или пропитанная кровью повязка означали срочный вызов.

Во двор я вышел вместе со Степаном. Небо только начинало сереть, над крышами тянулся печной дым. Возле ворот нас уже ждал Максим Фёдорович, одетый в тёмный кафтан и высокую шапку. Старый казак выслушал мой отчёт, одобрительно крякнул и поманил за собой.

— Раз Гаврила до утра дожил, пойдём прогуляемся. Есть у меня к тебе одно дело, времени оно много не займёт.

— Если дело опять связано с дыркой в человеке, сперва дайте поесть. На пустой желудок я становлюсь суровым и начинаю экономить нитки.

— Никакой крови сегодня не обещаю. Завтрак получишь после разговора.

Мы пошли по просыпающемуся Черкасску. Ночная грязь на улицах уже схватилась тонкой коркой, но под сапогами быстро превращалась в кашу. Из дворов выводили лошадей, женщины несли воду, у лавок снимали ставни. В стороне ударил колокол, и несколько казаков на ходу перекрестились.

При дневном свете столица Войска Донского удивляла ещё сильнее. В моём времени словом «столица» называли город, который можно пересекать несколько часов даже на машине. Черкасск укладывался в человеческий шаг. От окраины до центра здесь удавалось добраться за короткую прогулку, а большинство жителей знали друг друга по имени, родне и старым дракам.

Курени стояли тесно, многие поднялись на высоких подклетах и сваях. Между домами попадались деревянные настилы, лодки лежали прямо у заборов. Я вспомнил про разливы Дона и понял, почему здешние люди держали водный транспорт рядом с сенями. Город каждый год готовился немного утонуть, пережить это событие и снова заняться торговлей, службой и соседскими ссорами.

Через несколько улиц показалась площадь с каменным собором. Его главы возвышались над деревянными крышами, рядом тянулись торговые ряды. В воздухе смешались запахи рыбы, дыма, кожи и навоза. Лавочники раскладывали товары, грузчики перекатывали бочки, у привязанных коней спорили двое купцов.

Я ожидал, что Максим Фёдорович поведёт меня к старшинам или новому больному. Он свернул к узкой лавке возле края торгового ряда. Над дверью висела потемневшая доска с нарисованными весами, за мутным окном виднелись рулоны ткани и медная посуда.

— Проходи внутрь, пражский лекарь. Хозяин уже ждёт.

В животе неприятно похолодело. Старик произнёс это слишком спокойно и встал возле двери, оставляя мне единственный путь. Я вошёл и сразу увидел человека за прилавком.

Хозяину было около пятидесяти. Седина уже пробилась в аккуратную бороду, поверх светлой рубахи лежал тёмный жилет, на голове сидела небольшая шапочка. Он перебирал монеты, складывая их в ровные столбики, и поднялся лишь после того, как закончил счёт.

— Доброе утро, господин лекарь. Меня зовут Исаак Лейбович, я торгую здесь сукном, металлом и всем, что казакам срочно понадобится перед походом.

Русская речь у него была свободной, с мягким акцентом. Исаак протянул руку, внимательно посмотрел мне в глаза и перешёл на немецкий. Из всей длинной фразы я разобрал приветствие, Прагу и вопрос о дороге.

Школа, институт и несколько лет работы с немецким медицинским оборудованием оставили в памяти жалкие остатки языка. Для уроженца Богемии этого было позорно мало. Я пожал ладонь торговца и ответил единственной безопасной фразой, которую мог произнести без ошибок.

— Guten Morgen, Herr Isaak. Сегодня я предпочту русский, после ранения головы чужие слова временами путаются.

Исаак кивнул и предложил сесть на табурет. Максим Фёдорович остался у входа, скрестил руки на груди и принялся изучать рулоны сукна. Вид у него был равнодушный, слишком старательно равнодушный.

— Максим Фёдорович рассказал, что вы приехали из Богемии. Я несколько лет жил в Силезии, а в Праге бывал много раз по делам торговым. Приятно встретить почти земляка так далеко от дома.

Вот и закончилась моя удачная карьера иностранного специалиста. Если Исаак действительно знал Прагу, через несколько минут я превращусь в подозрительного бродягу с чужими знаниями.

Убегать было поздно. Оставалось держаться уверенно, пользоваться провалами памяти и первым задавать вопросы. Люди охотнее верят тому, кто ведёт разговор сам.

— В каком году вы покинули Силезию? Через Моравию в Прагу ездили или попадали туда с севера?

— Через Моравию ездил, дорога там спокойнее. В последний раз был три года назад, прожил почти месяц возле Старого города.

Исаак говорил гладко, однако подробностей не давал. Я попросил рассказать, где он останавливался, и услышал ответ про дом знакомого купца рядом с мостом. Названия улицы и церкви торговец обошёл, сразу задав вопрос о моём обучении.

— Вы учились в Карловом университете? Говорят, медицинская школа там уступает венской, хотя пражане спорят с этим до хрипоты.

— Учился в Праге, часть наставников приезжала из Вены и германских земель. Врачу полезнее спорить с болезнями, университетские обиды пациентов не лечат.

— Справедливые слова. Наверняка вы часто бывали на площади перед университетом, там стоит прекрасный фонтан святого Вацлава.

Я медленно улыбнулся. В современной Праге я провёл всего четыре дня во время медицинской конференции, успел увидеть Карлов мост, Пражский град, собор Святого Вита, Староместскую площадь и знаменитые часы. Фонтана перед университетом в памяти не было. За двести с лишним лет город менялся, поэтому отсутствие воспоминания ничего не доказывало. Исаак впервые назвал конкретное место и слишком внимательно следил за моей реакцией.

Похоже, он тоже расставлял ловушки. Я решил оставить его приманку нетронутой и приготовил собственную.

— Фонтан красивый, особенно после ремонта. Вам довелось увидеть медного льва на южной стороне Карлова моста? Прусское ядро отбило ему лапу, и магистрат долго спорил о починке.

Медного льва я придумал целиком. Пруссаки действительно осаждали Прагу за несколько лет до текущего времени, и эта часть придавала лжи необходимую опору. Исаак выдержал паузу, погладил бороду и уверенно кивнул.

— Разумеется, видел. Лапу тогда ещё не восстановили, возле статуи постоянно стояли мальчишки.

Страх отступил, и я едва удержался от того, чтобы растянуться в улыбке. Из этого еврея был такой же силезец, как из меня балерина. Значит, теперь можно было и поразвлечься.

— Странно, магистрат починил льва ещё до моего отъезда. Может, вы спутали его с каменным медведем у Малой Страны?

— Вполне мог спутать, годы всё перемешивают. Расскажите лучше, кто руководил вашей лечебницей.

— Доктор Криштоф Мюллер, ученик венского профессора Шталя. Человек скверного характера и золотых рук.

Имя я собрал из двух самых распространённых германских фамилий, а медицинская история знала столько Шталей, что один из них наверняка подходил по времени. Исаак уточнил название лечебницы, потом спросил про дорогу в Воронеж, знакомого купца и ограбление. Я отвечал коротко, возвращался к удару по голове и держал основную линию рассказа.

После десяти минут вопросы начали повторяться. Торговец снова перешёл на немецкий, произнося фразы медленнее. Я отвечал отдельными оборотами, вплетая их в русскую речь, и даже переходил на мёртвую в моё время латынь.

Исаак наконец откинулся на спинку стула. Он посмотрел на Максима Фёдоровича и развёл руками.

— Ваш лекарь образован, латынь знает, по-немецки говорит после тяжёлого ранения. Его история возможна, большего я вам не скажу.

— В Праге ты никогда не был, Исаак Лейбович. Медного льва на мосту я выдумал. Ты даже цвет его хвоста вспомнить успел.

В лавке повисла тишина. Максим Фёдорович медленно повернул голову к торговцу. Исаак несколько мгновений держался серьёзно, затем громко рассмеялся и хлопнул ладонью по прилавку.

— Хорош лекарь, Максим Фёдорович. Львом меня поймал, хотя сам про фонтан ничего не сказал.

— Фонтан тоже придуманный? Я решил, что просто забыл его.

— Конечно, придуманный. До Праги я доезжал только пальцем по карте.

Напряжение окончательно отпустило. Я поднялся, поправил зипун и посмотрел на старого казака. Тот уже понял, что разговор закончен, но радости от нашей маленькой победы не показывал.

— Значит, экзамен я прошёл?

— На сегодня проверок хватит. Пойдём, Борис Петрович, людям мешаем торговать.

На улице Максим Фёдорович некоторое время молчал. Мы прошли вдоль рядов, свернули к собору и остановились возле пустого навеса. Старик снял шапку, провёл ладонью по волосам и тяжело вздохнул.

— Ты уж прости за этот разговор. Времена нынче лихие, на Дон всякий люд течёт. Беглые, разбойники, лазутчики, охотники до чужого добра. Каждому красивому слову верить станем, скоро собственные кони из-под нас уйдут.

— Я бы на вашем месте сделал то же самое.

— Выходит, зла не держишь? Исаак человек надёжный, с войском давно торгует.

— Зла не держу. В следующий раз найдите проверяющего, который хотя бы раз видел город из своей легенды.

Максим Фёдорович рассмеялся и хлопнул меня по плечу. После этого он сразу посерьёзнел.

— Жить в Черкасске захочешь, никто гнать не станет. Хорошего лекаря у нас давно нет. Раны и болезни каждый день случаются, поэтому дом сперва подыщем, с бумагами завсегда разобраться успеем. За Гаврилу тебе здесь многие благодарны.

— За радушие спасибо. Сейчас мне нужна жаркая баня, чистая одежда и хороший завтрак. Потом можете присылать больных, раз недоверие мы благополучно пережили.

— Баню получишь, кашу тоже найдём. Больных ты сам на свою голову позвал, к полудню весь двор займут.

Старик оказался прав. Баню истопили у его родственников, и я почти час отмывал с кожи кровь, степную пыль и остатки вчерашнего кошмара. За завтраком я уничтожил миску пшённой каши, несколько кусков рыбы, хлеб и две кружки кваса.

Когда я вышел во двор, возле ворот уже стояло человек двадцать. Степан Кривой сидел на перевёрнутом ведре, записывал имена углём на доске и наслаждался властью, а также моим удивлением о его грамотности. Увидев меня, он объявил себя лекарским помощником и потребовал половину будущего заработка.

— Половину получишь обязательно. Сегодня я работаю бесплатно, поэтому можешь сразу считать свою долю.

— С пражскими лекарями торговаться опасно. Ладно, зови первого или сам выберешь, кого мучить?

Я устроил приём в светлой комнате возле двора. На столе поставили таз с кипячёной водой, мыло, чистое полотно и вчерашние инструменты. Степан запускал людей по одному, следил за очередью и быстро научился заставлять каждого мыть руки.

Первым пришёл рыбак с воспалившимся порезом на ладони. Я промыл рану, вынул маленькую чешую и наложил чистую повязку. Следом появилась старуха с больной спиной, которой помогли простые движения и совет меньше таскать в одиночку мешки. Третьим оказался мальчишка с занозой под ногтем. Он орал так громко, что Гаврила со своей пробитой грудью мог позавидовать.

До полудня передо мной прошли кашель, растяжение кисти, два нарыва, натёртые сапогом пятки, воспалённый глаз и мужчина, страдавший от запора после недельного пира. Чудес я не обещал. Где мог, очищал раны, вскрывал поверхностный гной, накладывал повязки и объяснял уход. Остальным назначал покой, воду, доступные отвары и разумную пищу.

Каждому приходилось повторять одно и то же. Грязные руки не должны касаться раны, общий нож сначала следует прокипятить, гной нельзя запечатывать под толстым слоем сала. Водка внутрь помогает далеко не при каждой болезни, а иной раз лучше вообще отказаться. Люди слушали, спорили и звали соседей подтвердить, что их дед лечился иначе и прожил семьдесят лет. Я отвечал, что деду повезло. Везение нельзя разлить по бутылкам.

Плату я не брал. За промытую царапину или совет брать деньги казалось свинством, да и местных цен я пока не знал. Люди всё равно оставляли на крыльце хлеб, яйца, сушёную рыбу и мешочки с травами. К вечеру возле двери образовался небольшой склад, который Степан охранял ревностнее войсковой казны.

Аксинья пришла после обеда. Отёк у неё уменьшился, боль почти прошла, десна выглядела лучше. Она принесла горшок мёда и заявила, что это подарок дому, где живёт лекарь. Спорить с женщиной, вооружённой тяжёлым горшком, я не стал.

Последнего пациента Степан впустил ближе к вечеру. Молодой казак лет двадцати пяти вошёл медленно, заметно припадая на правую ногу. Он был широк в плечах, держался прямо и смотрел с такой угрюмой решимостью, что я сразу отложил чашку.

— Зовут меня Данилой Грековым, Максим Фёдорович дядька мой. Он сказал, что ты можешь посмотреть ногу.

— Хромаешь давно? Рассказывай с самого начала и ничего героического не добавляй.

Данила сел на лавку и вытянул правую ногу. Сапог на ней был подрезан возле голени, подошва с внешней стороны стёрлась сильнее.

— Два года назад конь на спуске оступился. Я через голову перелетел, ногу под седлом зажало. Кость сломалась ниже колена, наши вправили и лубками стянули. Срослась быстро, ходить начал через два месяца. С тех пор колено внутрь тянет, ступня боком идёт, после версты всё горит.

— В походы тебя после этого не берут? На коне сидеть можешь?

— По двору могу, дальше нога немеет. В поход дядька не пускает, говорит, обузой стану. Какая жизнь казаку, если на вороном по степи проехать нельзя?! Сижу дома, чиню сбрую и слушаю, как другие после боя хвалятся. И тоска на меня такая находит! Я ведь пикой и ящерицу могу подхватить, а всё одно хромой ныне и служить не могу.

В его голосе накопилось столько злости, что хватило бы на небольшой полк. Я попросил снять шаровары до колена, поставить обе ноги рядом и медленно пройти по комнате. Правая голень отклонялась внутрь, стопа разворачивалась наружу. Данила переносил вес на внешний край, таз при каждом шаге уходил в сторону.

Я уложил его на стол, сравнил длину ног и прощупал кость. На месте старого перелома образовался плотный бугор, ось большеберцовой кости заметно ломалась. Укорочение составляло около двух сантиметров. Коленный и голеностопный суставы сохранили подвижность, мышцы ослабли, чувствительность стопы оставалась нормальной.

Без рентгена приходилось верить рукам. Перелом сросся под углом, и организм два года подстраивал под него походку. Простыми упражнениями такую деформацию уже не исправить. Для возвращения к нормальной службе кость требовалось разделить в месте старой мозоли, поставить в правильное положение и жёстко зафиксировать.

— Кость у тебя срослась криво. Поэтому стопа уходит в сторону, колено перегружается, а мышцы быстро устают.

— Это я и сам вижу. Ты скажи, исправить сможешь или мне до старости телеги сторожить?

— Возможность есть. Только тебе ходить заново учиться придётся.

Данила несколько секунд смотрел на меня. Смысл дошёл до него полностью, и загорелое лицо заметно побледнело.

— Ты предлагаешь снова сломать мне ногу? В прошлый раз я три дня от боли выл.

— Теперь повреждение придётся сделать под моим контролем. Риски серьёзные, и умереть можешь.

— Хорошо ты людей успокаиваешь, лекарь. После твоих слов хочется сразу заказать гроб и самому в него лечь.

— Я обещаю только то, что способен выполнить. Сказки про лёгкое исцеление рассказывает тот, кто пациента после операции больше видеть не собирается.

Данила встал и прошёлся по комнате. Каждый шаг давался ему с привычным усилием. У двери он остановился, посмотрел на стёртый сапог и резко повернулся.

— Ломай, если другого пути нет. Лучше рискнуть один раз, чем всю жизнь провожать товарищей за ворота.

— Согласен. Сначала подготовим всё необходимое, утром я снова осмотрю тебя перед операцией.

Я ещё раз проверил пульс на стопе и заставил Данилу пошевелить пальцами. Затем попросил принести его обычную опору. Он вернулся с тяжёлой палкой, раздвоенной сверху и обмотанной овчиной. Высота подходила плохо, рукоять отсутствовала, вся нагрузка приходилась на подмышку.

— Эту оглоблю оставим для охраны ворот. Тебе понадобятся два нормальных костыля, после операции без них с лавки не встанешь.

— Других у нас не делают. Плотник под рост вырежет, когда скажешь.

— Сделает такие, которые подойдут тебе сейчас и любому другому человеку позже. Высоту будем менять, нижнюю часть заменять при износе.

Данила посмотрел на меня с сомнением, затем повёл через несколько улиц. Приём пришлось закрыть, Степану я поручил проверить Гаврилу и при тревоге бежать за мной. Солнце уже опускалось, торговые ряды сворачивались, во дворах начинали кормить скот.

Плотник жил возле Ратной станицы. Его мастерская занимала длинный сарай, заваленный досками, колёсными ободьями и заготовками для сундуков. Хозяин, приземистый бородач по имени Савелий, строгал спицу для колеса и встретил нас без радости.

— До темноты заказов не принимаю. Данила, свою палку я тебе чинил месяц назад, второй раз за чужую дурь браться не стану.

— Мне нужны два костыля новой конструкции. Сделать первый образец следует к утру.

Савелий отложил рубанок и посмотрел на меня. Взгляд прошёлся по зипуну, чужим сапогам и чистой рубахе.

— Ты вчера из степи без портов пришёл, сегодня уже мастеров учишь. Иди своей дорогой, немец, у меня работы на неделю.

— Ногу Максиму Фёдоровичу я резать не собираюсь, резать буду его племяннику. Если после операции Данила свалится из-за твоей кривой палки, дядька точно спросит с мастера.

Плотник нахмурился. Данила спрятал улыбку и подтвердил, что операцию назначили на утро. Упоминание Максима Фёдоровича сработало лучше денег, хотя Савелий продолжал ворчать.

— Рисуй свою премудрость. Посмотрю, чего там в Праге с палками придумали.

Бумагу в мастерской не держали. Я взял кусок гладкой доски и уголь, начертил длинную стойку с мягкой поперечиной под мышку и рукоятью на уровне ладони. Нижнюю часть сделал отдельной, входящей между двумя боковыми планками. В ней через равные промежутки шли отверстия, через которые проходил прочный деревянный палец.

— Здесь верхняя опора, её обтянуть войлоком и кожей. Рукоять тоже двигается, для неё делаем три отверстия. Нижняя стойка поднимается и опускается, нужную высоту удерживают два поперечных штыря. На конец поставь сменную накладку из плотной кожи, лучше прибить несколько слоёв.

Савелий перестал ворчать и забрал у меня уголь. Он сам провёл несколько линий, увеличил толщину боковых планок и добавил железные скобы возле отверстий.

— Если палец один поставить, дерево разобьёт. Два выдержат, а железом края обошью. Рукоять лучше клином запирать, тогда дёргаться не станет.

— Делай два одинаковых. Между подмышкой и опорой оставь четыре пальца, когда Данила стоит прямо. Вес он должен держать руками, поэтому рукоять нужна крепкая.

— К рассвету закончу, если Данила останется помогать. За работу кто платить будет?

Племянник Максима Фёдоровича открыл рот, но я остановил его. Денег у меня по-прежнему не имелось. Двор после бесплатного приёма наполнился продуктами и обещаниями, поэтому расплатиться всё же было чем.

— Получишь два мешка муки из тех подарков, что принесли больные. Если костыли выдержат месяц, закажу у тебя ещё четыре пары для других людей.

Савелий протянул ладонь, и мы ударили по рукам. Данила остался строгать планки, а я подробно объяснил ему подготовку. До полуночи разрешалась лёгкая еда и вода малыми глотками. Утром требовались чистая рубаха, вымытая нога, двое крепких родственников и согласие семьи на долгое восстановление.

— После операции несколько недель на ногу даже смотреть с желанием наступить запрещаю. Родные будут помогать тебе мыться, одеваться, менять повязки и выполнять упражнения. Договорись с ними сегодня, сюрпризы здесь никому не нужны.

— Мать согласится, сестра тоже поможет. Дядька ругаться станет, когда узнает, но удерживать меня уже поздно.

— Максим Фёдорович должен знать до начала. Если собираешься прятать от него операцию, я сейчас разворачиваюсь и отменяю всё.

Данила стиснул зубы и кивнул. Он обещал поговорить с дядей сразу после работы и привести его утром. Я заставил повторить все указания, проверил, что он понял риски, и только тогда вышел из мастерской.