Телега подпрыгнула на очередной выбоине, и раненый казак застонал, хотя вновь провалился в бессознанку и выходить оттуда не собирался. Я придержал его за плечо, второй рукой проверил повязку и с облегчением понял, что кровь почти перестала пропитывать ткань. Воздух через рану тоже больше не подсасывало, но дыхание оставалось слабым и подтянутым. Каждый толчок отдавался ему в груди, поэтому я уже минут двадцать смотрел в спину вознице с растущим желанием пересадить его на место пациента.

— Земляк, если ты ещё раз загонишь колесо в яму, оперировать придётся уже двоих.

Казак натянул вожжи, обернулся через плечо и окинул меня недовольным взглядом. Возражать он всё же не стал, и телега пошла медленнее. Позади нас растянулась потрёпанная колонна: освобождённые пленники, захваченные лошади, ещё две телеги с ранеными и десятка три всадников. Часть казаков осталась у места боя собирать оружие и присматривать за пленными татарами, а остальные спешили по домам вперёд.

— Тут вся дорога такая, лекарь. До Черкасска потерпеть придётся, скоро уже доберёмся.

Название ударило по памяти. Черкасск был старой столицей донского казачества, стоящей где-то в донских низовьях.

— Черкасск далеко от места, где вы нас отбили?

— Полдня пути отсюда будет. Татарва хутора пограбили, людей в полон повели и давай назад. Думали, видно, что дозоры севернее ушли. Наши утром след нашли, потом ещё дым заметили. Повезло вам, лекарь.

Я повернулся к раненому, проверяя пульс. Он прослеживался, но даже так понятно было, что потеря крови, повреждённое лёгкое и трясучка на дороге неприятностей доставят с горку. Без рентгена я даже толком не мог понять, не обломилась ли пика, задеты ли рёбра и сколько крови собралось в плевральной полости.

— Ты имя его знаешь? Родня в Черкасске есть?

— Гаврила Лунёв это, из Скородумовской станицы. Жена у него, мать старая, детишек трое. Живучий мужик, второй поход с ним хожу.

— Живучесть ему понадобится. По приезде сразу в дом понесём, а ты соберёшь всё, что я попрошу.

Возница хмыкнул и сплюнул за борт. Некоторое время он молчал, поглядывая на меня через плечо, а потом всё же задал вопрос, которого я ждал с момента нашего отъезда.

— Сам-то ты откуда взялся? По говору русский, держишься по-нашему, а одежда на тебе была мужицкая. Руки в мозолях, лекарскому делу обучен, из пистоля стрелять умеешь. Слишком много разного в одном человеке собралось.

Я прикрыл глаза и сделал вид, что снова считаю пульс. Ответ требовался хороший, а заранее его придумать времени не было. Назовись крестьянином — начнут искать владельца или общину. Полезешь в казаки — потребуют назвать станицу, родню и товарищей. Купцу нужны знакомые, деньги и записи, мещанину требуется город, а дворянскую ложь проверят быстрее всего. Без документов я вообще был никем, зато для одного сорта людей отсутствие русских бумаг выглядело объяснимо.

Иностранец. Желательно из места достаточно известного, чтобы название не вызвало смех, и достаточно далёкого, чтобы рядом не нашлось десятка земляков. Ещё при Петре на Русь всякий немец ехать стал, а новая волна вот-вот должна будет появиться после приглашений Екатерины, хотя она ещё не успела на престол взойти.

И что тогда выбрать? Париж? Не подходит, акцента нет. Берлин? Нет, к пруссаку вопросов только больше будет. Семилетняя война ещё не прошла, прусский прихлебатель Пётр Третий не успел выйти из войны, так что прусак мимо. Итальянец? Носители латинской группы языков неплохо могли изучить русский язык, но об Италии при случае я расскажу мало и шансы наткнуться на «земляка» в разы повышаются. Тогда есть Прага. Местные всё равно станут звать меня немцем, но чех и на русском говорить может без больших проблем, и про Прагу я знал куда больше.

— Я из Богемии, родился в Праге. Зовут меня Борисом Сверидовым, а по бумагам имя пишется немного иначе.

Возница так резко обернулся, что чуть не выпустил вожжи. Лошади сразу прибавили шаг, телега тряхнула, и я выругался, прижимая Гаврилу к доскам.

— Ты на дорогу смотри, любитель разговоров. Пациент у тебя один, запасного я пока не заказывал.

— Какой же ты немец, если лопочешь по-русски лучше нашего дьяка? Я всяких приезжих видел, они половину слов языком переломают.

— Я способный.

Казак рассмеялся, успокоил лошадей и назвался Степаном Кривым. Судя по ровным ногам и вполне обычным глазам, прозвище могло появиться и за застольем.

Черкасск показался через час. Сперва над низкой землёй поднялись церковные главы, затем открылись укрепления, крыши куреней и широкая полоса Дона. Город выглядел тесным, шумным и неожиданно большим после пустой степи. За валом и деревянными стенами лепились жилые дома, хозяйственные дворы, лавки и навесы. На дороге стало людно, навстречу попадались всадники, телеги, женщины с коромыслами и оборванные мальчишки, которые бросали занятия ради возвращающегося отряда.

Весть о бое обогнала нас ещё до ворот. Кто-то из казаков ушёл вперёд, и теперь возле въезда толпились люди. Они искали родных, считали раненых, громко спрашивали о пленных и трофеях. Когда наша телега вкатилась внутрь, из толпы вырвалась высокая женщина в тёмной юбке и бросилась к Гавриле.

— Живой он, люди добрые?! Скажите мне сразу, что с мужем случилось?

— Живой, но тревожить его нельзя. Показывай дорогу к дому и приготовь свободный стол.

Женщина на мгновение растерялась, потом кивнула и побежала рядом с телегой. Степан свернул в узкий проезд между дворами, едва не снёс угол плетня и остановился возле крепкого куреня на высоком подклете. Навстречу выбежали ещё две женщины, старуха и трое детей. Я соскочил на землю, сразу ухватился за борт и начал раздавать указания.

— Нужны четверо крепких мужчин, широкая доска или снятая дверь, много чистой воды и два больших котла. Ещё несите чистое полотно, крепкую водку, уксус, мыло, острые ножи, ножницы, щипцы, иглы и прочную нить. Всё железное сложите в котёл и кипятите. В комнате уберите людей, откройте ставни и зажгите столько свечей, сколько найдётся.

Первые несколько секунд на меня смотрели молча. Потом Степан рявкнул на замешкавшихся соседей, и двор пришёл в движение. Двое казаков сняли с петель дверь сарая, уложили на неё Гаврилу и понесли в дом. Женщины бросились к колодцу и печи, дети побежали по соседям. Я шёл рядом с раненым, удерживая повязку и следя, чтобы его грудь оставалась выше живота.

Комнату приготовили быстро. Большой стол сдвинули к окну, застелили сложенным полотном и уложили на него Гаврилу. Я велел подложить под спину свёрнутое одеяло, осмотрел губы и снова посчитал пульс. Сердце колотилось часто, временами удары становились едва различимыми. Жена Гаврилы стояла у двери, прижимая руки к груди, а старуха уже шептала молитву.

Я снял грязную повязку. Края раны разошлись, из отверстия вместе с кровью выступала розовая пена. При каждом вдохе грудная клетка двигалась неровно, правая сторона заметно отставала. Простого закрытия раны могло не хватить. Внутри уже собирались воздух и кровь, и давление постепенно поджимало лёгкое.

Принесли первый котёл. Вода ещё бурлила, на дне лежали ножи, иглы, щипцы и две серебряные спицы, которые хозяйка отдала после короткого спора со свекровью. Нормальный скальпель среди этого богатства отсутствовал. Один небольшой нож оказался тонким и хорошо заточенным, а вместо хирургического зажима мне достались кузнечные щипчики, грубые, тяжёлые и всё же пригодные для работы.

Я вымыл руки с мылом, облил их водкой и заставил двух помощников сделать то же самое. Они морщились, переглядывались и выполняли каждое приказание. На Степана я надел чистую полотняную рубаху задом наперёд, завязал рукава у запястий и поставил возле стола. Вторым помощником стала жена Гаврилы, назвавшаяся Марфой. Её руки дрожали, однако взгляд оставался собранным.

— Степан держит плечи. Марфа подаёт полотно и льёт воду, когда скажу. Если Гаврила очнётся и начнёт вырываться, навалитесь крепче и берегите раненый бок.

— А водки ему дать можно? Может, боль тогда отступит хоть немного.

— Пока он без сознания, пить ему опасно, захлебнуться может. Губы просто водой смочите.

Я обработал кожу вокруг раны водкой и уксусом, стараясь не заливать крепкую смесь внутрь грудной клетки. Затем осторожно раздвинул края и начал удалять грязь. Вместе с засохшей кровью выходили волокна кафтана, мелкие щепки и клочья пакли от первой повязки. Пика прошла между рёбрами, скользнула по верхнему краю нижнего ребра и вышла обратно при падении казака. Крупный сосуд уцелел, иначе Гаврила давно закончил бы свой поход.

На глубине блеснуло что-то тёмное. Я взял щипчики, подцепил твёрдый кусок и вытащил обломок дерева длиной с ноготь. Марфа увидела его, побледнела и качнулась, но удержалась на ногах.

— Это из него достали? Там ещё много осталось?

— Один кусок уже вышел. Остальное будем искать осторожно.

Пальцы затосковали по вменяемым инструментам, но нужно было работать даже под светом нещадно чадящих свечей. Я промыл раневой канал остывшей кипячёной водой, пропустив через него несколько кружек. Жидкость выходила красной, затем розовой, а после стала почти прозрачной. Кровотечение усилилось лишь в одном месте. Я прижал сосуд полотняным тампоном, подождал и осторожно перевязал его тонкой нитью.

Гаврила резко дёрнулся и открыл глаза. Он попытался вдохнуть глубже, захрипел и схватил Степана за рукав.

— Лежи смирно, братец. Лекарь тебя чинит, а ты помоги ему и не дёргайся.

— Дышать трудно, Стёпка... — прохрипел боец, — Грудь горит, мочи нет...

Я наклонился к Гавриле и заставил его посмотреть на меня. Зрачки реагировали, сознание вернулось, речь сохранялась. Это немного улучшало шансы.

— Слушай меня внимательно. Пика пробила грудь, воздух давит на лёгкое. Я сейчас выпущу его, после чего станет легче. Боль придётся потерпеть, зато к детям вернёшься своими ногами.

— Делай, лекарь. Только держи меня, я ведь и дёргаться могу.

Вот за что я всегда уважал военных. Мирный человек в такой момент начинал торговаться, требовал обещаний и спрашивал, насколько будет больно. Боец принимал задачу и готовился её выполнить.

Я выбрал место ниже раны, обработал кожу и сделал короткий разрез над ребром. Гаврила выгнулся, Степан навалился ему на плечи, а Марфа зажала рот ладонью. В разрез я осторожно провёл полую гусиную трубку, которую успели найти на кухне и прокипятить вместе с инструментами. Из груди с шипением вышел воздух, следом потекла тёмная кровь.

Дыхание Гаврилы сразу стало глубже. Синева на губах медленно отступала, пульс сохранил частоту и сделался увереннее. Я дал вытечь крови, следя за состоянием пациента, затем вынул трубку и прикрыл разрез сложенным промасленным полотном. Основную рану стянул несколькими широкими швами, оставив короткий полотняный фитиль для оттока жидкости. Сверху лёг кусок чистой кожи, смазанный воском по краям, потом тугая повязка вокруг груди.

На всю работу ушло около часа. Когда последний узел лёг на место, рубаха на моей спине промокла насквозь, свечи оплыли, а в комнате стало душно от запаха крови, уксуса и человеческого страха. Я снова посчитал пульс, послушал дыхание ухом через свёрнутое полотно и позволил себе выпрямиться.

— Пока он жив, дыхание стало ровнее. Самые опасные часы ещё впереди, поэтому радоваться будем завтра.

Марфа перекрестилась и поцеловала мужа в лоб. Степан медленно отпустил его плечи, посмотрел на окровавленный стол и шумно выдохнул.

— Видел я, как цирюльники стрелы вырезают. Такого дела прежде видеть не доводилось, ты ему из груди сам воздух выпустил.

— Воздуху внутри грудной клетки делать нечего. Если снова начнёт синеть и задыхаться, сразу зовите меня. Хотя, по правде говоря, мне бы и тут заночевать, чтобы потом чрез полгорода не рваться, пятками сверкая.

Я объяснил Марфе, как уложить мужа полусидя, велел давать ему воду маленькими глотками и запретил кормить до вечера. Повязку следовало проверять каждый час, а руки перед этим мыть с мылом до самого локтя. Надо бы хлорную известь приобрести, но за неимением — будем пользоваться тем, что имеется.

Пока казаки переносили раненого на лавку, я собрал использованные инструменты и потребовал снова прокипятить их. Нож, щипцы и иглы выглядели жалкой пародией на хирургический набор. Если судьба продолжит подсовывать мне пациентов с пробитыми органами, придётся заказывать инструменты у хорошего кузнеца и самому чертить придумку.

Во двор я вышел на подгибающихся ногах. Там уже собралась небольшая ярмарка: соседи, родственники, освобождённые пленники и казаки из вернувшегося отряда. Все заговорили одновременно, задавая вопросы о Гавриле, татарах, ране и странном лекаре. Я поднял ладонь и дождался тишины.

— Гаврила жив, операция закончена. Ему нужен покой, поэтому в дом сейчас пойдут только жена и один помощник.

Толпа загудела. Несколько человек перекрестились, пожилая женщина заплакала, а широкоплечий казак с седыми усами протянул мне свёрток одежды.

— Надевай, лекарь, голым по Черкасску ходить негоже. Рубаха новая, шаровары почти новые, сапоги моего сына тебе должны прийтись.

Я поблагодарил его и ушёл за сарай переодеваться. Чужое молодое тело оказалось сухим, крепким и покрытым синяками. На боку темнел старый шрам, ещё один тянулся вдоль предплечья. Рубаха села свободно, шаровары пришлось туже затянуть поясом, а мягкие сапоги подошли удивительно хорошо, хотя портянки натянуть будет не лишним. Сверху мне дали потёртый зипун, что теперь казался парадной формой.

Когда я вернулся, люди расходиться и не думали. Седой казак, который командовал после боя, сидел на лавке возле крыльца и ждал меня. Теперь я разглядел его лучше: лет шестидесяти, левое ухо рассечено, на щеке старый сабельный след. Степан стоял рядом и уже успел пересказать мою легенду.

— Выходит, из Праги ты прибыл? Далеко же богемского лекаря в степь занесло.

— Дальше, чем я собирался. В мои планы татарский плен точно не входил.

— Зовут меня Максимом Фёдоровичем. В отряде я был старшим, поэтому и спрашивать стану первым. Расскажи добрым людям, каким ветром тебя к нам принесло.

Легенду пришлось собирать на ходу. Чем больше подробностей я добавлю, тем легче запутаюсь. Слишком короткий рассказ тоже вызовет подозрения, поэтому требовалась середина.

— Я лекарь из Праги, учился там же и несколько лет работал при частной лечебнице. О России слышал много хорошего, а в Воронеже у меня появился знакомый, который обещал помочь с домом и разрешением на практику. Я хотел открыть собственную клинику, лечить горожан и обучать помощников. По дороге меня встретили люди этого знакомого, завезли за город, забрали деньги, бумаги и инструменты. После удара по голове память смешалась. Очнулся уже связанным среди пленных, дальнейшее вы сами видели.

В рассказе хватало дыр, но слушатели смотрели сочувственно. Ограбленными иностранцами в эту эпоху никого удивить не получалось, но и на большую жалость я не рассчитывал.

— Имя-то у тебя русское, говоришь чисто. Знавал я одного академика столичного, так он даже так чисто не говорил никогда. Да и зачем тебя татям в степи живым оставлять?

— Думаю, прибыток им не лишним был. А имя такое, чтобы уху вашему проще было.

— А крест твой где остался? На шее пусто, и среди пражских лекарей всякие люди встречаются. Слыхал я, что жиды там и людей едят, дескать, нет лекарства лучше, чем кровь человечья.

— Да, вурдалаки настоящие... — выдохнул стоящий рядом Степан.

Из толпы сразу донеслось слово «жид», сказанное тихо и с большим интересом. Я подавил желание прочитать собравшимся лекцию о происхождении, вере и врачебной этике. Вот только предположения их тоже были не такими беспочвенными. И пусть к детям Израиля я отношения не имел, но сейчас их защищать не стоило.

— Крест забрали вместе с одеждой. «Отче наш» я могу прочитать на нескольких языках, а Господь услышит молитву и без серебра на шее.

— На латыни прочитаешь? Дьяк наш говорит, что все учёные лекари её знают.

— Прочитаю и на латыни. Если дьяк желает устроить экзамен, пусть сначала даст мне поесть.

Люди засмеялись, напряжение сошло. Максим Фёдорович тоже усмехнулся и велел принести хлеб, сало и кувшин кваса. Я сел на край лавки, сделал несколько глотков и почувствовал, что желудок готов переварить даже саму деревянную миску.

Поесть спокойно мне всё равно не дали. Люди подходили один за другим, благодарили за Гаврилу и расспрашивали о лечении. Кто-то просил посмотреть старую рану, кто-то жаловался на поясницу, один дед пытался показать мне высыпание прямо посреди двора, едва порты не стягивая. Я отбивался обещанием заняться всеми после сна и уже собирался уйти в дом, когда заметил женщину лет тридцати пяти. Она стояла у плетня, держалась за левую щёку и вздрагивала каждый раз, когда случайно сжимала зубы.

— Давно зуб болит? Ночью сильнее становится?

Женщина смутилась, убрала ладонь и кивнула. Рядом с ней немедленно возникли две соседки, готовые рассказать о болезни больше самой пациентки.

— Третий день мучается Аксинья, к утру совсем извелась. Лекаря у нас давно нет. Сама выдернуть не может.

— Дёргать здесь все мастера. Дайте осмотрю.

Я попросил Аксинью сесть возле окна и повернуться к свету. Для осмотра принесли свечу, маленькое зеркальце и чистую ложку. Я вымыл руки, обернул ручку ложки прокипячённым полотном и осторожно отвёл щёку.

Сам зуб выглядел целым. Десна возле заднего коренного покраснела и отекла, под её краем застряли волокна мяса. Небольшой карман уже начал гноиться, однако распухшая щека пока оставалась мягкой, рот открывался свободно, жара у женщины не было. При должном уходе зуб можно было сохранить.

— Вырывать ничего не станем. У тебя воспалилась десна, туда забилась пища.

Я промыл карман тёплой солёной водой, осторожно вычистил остатки полотняной нитью и снова осмотрел десну. Аксинья морщилась и вцепилась пальцами в край лавки, зато уже через несколько минут смогла сомкнуть челюсти без прежней боли.

— Утром и вечером полощи рот тёплой водой с солью. После еды очищай промежуток чистой нитью, руки перед этим мой. Если найдётся шалфей, заваривай и полощи. От водки и чеснока седмицу-другую воздержись.

— Значит, зуб останется? Я уже клещи приготовила, только духу не хватило.

— Клещи спрячь от греха подальше.

Аксинья расплакалась, обняла меня и тут же отступила, смутившись собственной смелости. Толпа загудела с новой силой. Спасённый от клещей зуб произвёл на казаков едва ли не большее впечатление, чем операция на грудной клетке. Один мужчина сразу потребовал посмотреть его десну, другой вспомнил про больное колено, а старуха из дома Гаврилы объявила, что у неё уже десять лет шумит в ушах.

Максим Фёдорович разогнал желающих взмахом нагайки. Он отвёл меня в соседний курень, где хозяева приготовили лавку, одеяло и таз с водой. Перед уходом старый казак задержался у двери.

— Отдыхай, пражский лекарь. За Гаврилой присмотрят, Степан тебя позовёт при любой беде. Завтра разговор продолжим, у нас к тебе много вопросов.

Дверь закрылась. Я умылся, лёг на лавку и накрылся одеялом, ожидая, что провалюсь в сон раньше, чем голова коснётся свёрнутой одежды по старой армейской привычке. Усталость и вправду навалилась на тело, однако сна всё не приходило.

За стеной разговаривали хозяева, во дворе лаяла собака, где-то дальше кричали пьяные казаки. Черкасск жил обычным вечером, а я лежал в чужом теле в чужом времени, без малейшего понятия, как вернуться обратно.

Если поутру я не окажусь в привычном теле, то нужно было думать, что делать.

Можно было двинуться в Петербург. Там мои знания быстрее всего заметят, а при удаче получится открыть настоящую клинику. Я мог сделать многое, но для начала стоило обосноваться самому и сразу не высовываться, чтобы ненароком под горячую руку будущей великой императрицы не попасть.

Путь до Петербурга измерялся тысячами вёрст. У меня не было денег, документов, лошади, карты и надёжной легенды. На дороге может возникнуть великое множество проблем. Но даже если доберусь, то я рисковал оказаться среди бродяг, ведь для настоящей клиники требовались дом, разрешение, оборудование, лекарства и покровитель с достаточным влиянием.

По итогу я просто повернулся на другой бок и подумал, что утро вечера всяко мудренее будет.