Очнулся я от того, что моя голова ритмично болталась из стороны в сторону. Ещё не открывая глаз, я подумал, что лежу сейчас на каталке, меня везут в реанимацию и где-то рядом семенит Семёныч, уговаривая меня прожить ещё пару часов, чтобы меня заштопали. Но реальность хлестанула по щеке запахом из смеси конского пота, сырой земли и дыма, а вместо лёгкой прохлады — шквалистый ветер, пробирающий до самых костей.

Веки казались свинцовыми, но первое, что я увидел, — это грязная земля, мелькающая в такт шагам. Мои ноги двигались сами, автоматически, без моей воли. Всё тело гудело от усталости, а живот глухо ныл, будто там всё ещё сидел проклятый нож чёртового любителя опиоидов. Я хотел провести рукой по животу, но конечности слушаться откровенно отказывались. Дёрнув руками, я понял, что запястья туго стянуты верёвками.

Сердце пропустило удар. Я резко поднял голову, и мир поплыл перед глазами. Вокруг простиралась бескрайняя степь, выжженная солнцем до жёлто-серого цвета. Где-то вдали чернели редкие перелески, а над головой висело низкое хмурое небо. И я шёл в колонне таких же бедолаг.

Оглянулся я почти на автомате. Сзади и спереди брели мужчины и женщины, и все они были связаны по рукам, как и я. Верёвки тянулись от каждого пленника к длинному шесту, не позволяющему дёрнуться в сторону никому из пленников. И таких шестов было много, десятки, если не сотни, и у каждого было по двадцать человек. Из-за этого вся вереница двигалась медленно и покорно, понуро опустив головы. И одежда на людях была странной, созданной всё больше домотканой, а из обувки часто можно было увидеть связанные из лыка лапти. Я опустил взгляд на себя и увидел грязную холщовую рубаху, свободные штаны из грубого сукна, а на ногах вместо привычных кроссовок — мягкие кожаные поршни.

Я замер, чувствуя, как тело отказывается идти дальше. Мышцы будто сковало льдом, и теперь они отказывались двигаться.

— Эй, ты, — раздался сзади резкий голос, и я почувствовал, как в спину ткнулось что-то твёрдое и острое. — Иди ровно, не спотыкайся. А то я тебя научу ходить, да так, что своей матери не узнаешь.

Я обернулся. Сзади, на низком косматом коне, сидел всадник в халате и остроконечном шлеме. Лицо у него было смуглым, загорелым от солнца и задубевшим от степного ветра. Глаза узкие и раскосые, а лицо обрамляла чёрная редкая бородка. На поясе у него висели ножны с кривой саблей, а в руках тот держал длинную пику, тупой стороной которой он только что ткнул меня между лопаток. Я перевёл взгляд на других всадников, стараясь подсчитать их численность. Выходило немногим больше двух десятков, и все одеты почти одинаково, но ведь где-то точно должен быть авангард и арьергард, если рассуждать по всем правилам военной науки, а значит, точная численность неизвестна. Но даже этих двух десятков хватало для того, чтобы контролировать обессиленных пленников, даже не думающих о побеге.

Все были при оружии, и у каждого к седлу был приторочен налучник с луком и два колчана, из которых торчало оперенье стрел. У нескольких я даже заметил кобуры с торчащими оттуда рукоятями пистолей. Именно пистолей, дульнозарядных, с кремниевыми курками и массивными навершиями на концах рукояти.

Татары. Это были татары. Я узнал эти лица, эту одежду, это оружие из исторических фильмов и книжек. Но здесь, наяву, они выглядели иначе. Не как актёры в костюмах, а как настоящие воины — потные, злые, с запахом немытого тела и конского пота. Их лошади фыркали, переступали копытами, и от них исходил пар в холодном воздухе.

— Ты оглох? — всадник снова ткнул меня пикой, на этот раз больнее. — Шевелись, пёс.

Я непонимающе моргнул. Голос у татарина был гортанным, с характерным акцентом, но я разбирал слова. Они говорили по-русски? Или это я их понимал? В голове мутилось.

Я снова посмотрел на свои руки. Кожа на запястьях была стёрта верёвкой, под ногтями — чёрная земля. Воспоминания... Я не мог вспомнить ничего, что было после злополучной стычки с любителем веществ. Меня должны были откачать, вернуть в рабочее состояние, а сейчас я шёл посреди южной степи, в окружении страдающих людей и злых степняков...

Мозг стал лихорадочно искать рациональное объяснение. Может, я всё ещё лежу на полу операционной, истекаю кровью, и мой умирающий мозг рисует бредовую галлюцинацию? Или меня всё-таки довезли до реанимации, и сейчас я в коме, и мне снится странный сон? Или, может, я на каком-то масштабном историческом фестивале? Съёмки фильма? Я слышал, что сейчас популярны реконструкции. Вдруг я подписался на что-то подобное, но из-за потери памяти забыл? Я же мог удариться головой и просто сам этого не заметил? Вполне.

Я оглядел идущих рядом пленников. Женщина, лет сорока, с заплаканным лицом и синяком под глазом. Мужчина с седой бородой, который смотрел в землю пустым взглядом. Подросток лет пятнадцати, дрожащий от холода и страха. У него на руке была глубокая ссадина, из которой сочилась кровь, и никто не обрабатывал рану. Другой мужчина, здоровый, но со сломанным пальцем, который торчал под неестественным углом.

Их одежда была не карнавальной. Это была настоящая ветхая, местами дырявая и залатанная, одежда, которая могла принадлежать... Кому? Крестьянам, это точно, но не то чтобы их гардероб сильно менялся на протяжении почти всей истории. Но главным была даже не одежда, а лица пленников. Они были измождены, покрыты пылью и потом. Никакой актёрской игры — только настоящая боль и отчаяние.

Мой взгляд упал на одного из пленников мужчин. Он был физически крепок, в широких штанах и с лицом, которое явно успело ощутить на себе несколько уверенных ударов. Один из глаз совершенно не открывался, сильно заплыв, а на растянутой рубахе виднелись капли крови. Его точно били и со знанием дела, но в глазах не исчез настрой. Он точно был воином и с ненавистью смотрел на своих пленителей. Дал сопротивление? Почти наверняка — один из татар, поправляясь в седле, морщился и поглаживал раненное бедро. Повязка уже давно намокла, и сейчас кровь успела разойтись обширным пятном. Значит, взяли его не без боя.

— Что за чертовщина? — спросил я одними губами, даже не надеясь на ответ.

Происходящее явно выходило за картину привычного ритма жизни, и я посмотрел на свои руки. Они всегда были в целой сети царапин и небольших шрамиков, что копились всю мою жизнь. Я знал их едва не по миллиметру и сейчас мог дать голову на отсечение за то, что это были чужие конечности. Молодые, пусть и мозолистые, но не успевшие приобрести той крепости и чёрствости, характерной для взрослого человека. Да и голос, пусть давно сломался, но казался дерзким и живым. И что выходит? Я в другом теле? Ну уж нет, такую возможность официальная наука отрицала. Всё же я был медиком, а не шарлатаном, которые обещают переселение. Да даже у буддистов всё должно было быть иначе. Если я и переселился, то должен был начать жить заново, а не в теле уже давно взрослого человека.

Я выпрямился, перевёл дух и продолжил идти. Теперь я смотрел не под ноги, а вперёд. В горизонте маячили тонкие столбики дыма. До них было достаточно далеко, брести нужно было точно больше часа, но там была стоянка, и я сильно сомневаюсь, что нас там должны были принять с хлебом и солью. Если вокруг меня действительно татары, то нас, должно быть, тянули на невольничий рынок. А где был самый крупный из них? И какой сейчас век?

Судя по наличию относительно развитого огнестрельного оружия с дульнозарядной системой заряжания, сейчас должен был быть семнадцатый или восемнадцатый век. Большим оружейным экспертом я не был, но склонялся именно к последнему варианту. И если я прав, то к западу от Уральских гор остался лишь один не завоёванный осколок монгольских завоеваний — Крымское ханство.

Я скосил глаза на того самого седобородого, который призывал меня молчать. Он шёл рядом, опустив голову. Я попытался заговорить с ним шёпотом, стараясь не привлекать внимание татар:

— Дедушка, скажи, какое сейчас лето?

Старик поднял на меня испуганный взгляд. Его губы дрогнули, и он еле слышно ответил:

— Лето? Какое лето, мил человек? Уже осень. Год от Рождества Христова тысяча семьсот шестидесятый. Или ты память потерял?

— Похоже на то...

Но не успел я втянуть в лёгкие воздух для следующего вопроса, как на небольшом холме справа показалась одинокая фигура конника. Он взлетел на вершину так быстро, что я даже не успел подумать. Торчал он там всего несколько мгновений, но татары успели его заметить и начать что-то кричать на своём языке, указывая на холм. В солнечном свете его рассмотреть у меня не получалось, но пленители принялись споро хвататься за оружие, крича что-то на своём языке.

Всадник на холме исчез так же внезапно, как и появился, но через несколько мгновений на гребне выросла целая лавина. Сначала один, затем пять, потом сразу два десятка — кони вылетали из-за бугра, и оттуда доносился такой рёв, что у меня мурашки побежали по спине. Кричали по-русски, и в этом крике было столько звериной ярости, что татары засуетились, хватая луки и натягивая тетивы.

Я не сразу поверил своим ушам. Русская речь среди этой степи, где только что звучала гортанная татарская брань, показалась мне глотком свежей воды. Нападающие неслись вниз с холма, и ветер трепал их длинные бороды и лохматые шапки. Казаки. Чёрт возьми, это были казаки. Запорожцы или донцы — плевать. Главное, что сейчас это было спасением.

Первая волна татарских стрел взвилась в воздух и обрушилась на скачущих. Один казак схватился за грудь и повалился с седла, но остальные даже не сбавили скорости. В ответ ударили разрозненные выстрелы — где-то хлопнули пистоли, где-то рявкнули ружья, и я увидел, как двое татарских всадников опрокинулись навзничь, увлекая за собой коней. Дым смешался с пылью, и воздух наполнился запахом серы и крови.

Пленники закричали. Кто-то сразу рухнул на колени, закрывая голову руками, другие бросились врассыпную, но верёвки, привязанные к шестам, не давали им разбежаться. Я пригнулся, чувствуя, как над головой свистят стрелы и пули. Одна из стрел вонзилась в землю рядом с моей ногой, и я отскочил, ударившись плечом о соседнего пленника.

Татары перестроились. Те, что были впереди, развернули коней навстречу казакам, обнажая сабли. Я видел, как сталь сверкнула на солнце, и два отряда врезались друг в друга с такой силой, что лошади вставали на дыбы. Пики ломались, сабли рубили с глухим хрустом, и воздух наполнился хрипом и матом. Казаки пробивали клином строй степняков, и те начинали рассыпаться, но дрались отчаянно, понимая, что отступать им по степи просто некуда.

Я рванул запястья, пытаясь освободиться от оков, но верёвки только сильнее врезались в кожу. Под ногами нашёлся острый камень, и я рухнул на колени, принявшись перетирать им путы. Пенька скрипела, но не рвалась, и я злился на собственную беспомощность.

Рядом с грохотом рухнула лошадь, подмяв под себя всадника. Казак в кафтане ударился головой о землю и замер, его тело дёрнулось пару раз и больше не шевелилось. Я метнулся к нему, волоча за собой упирающихся соседей. Пальцы нащупали у пояса ножны с кинжалом, который я и выхватил, тут же перехватил его и одним резким движением просто срубил верёвку на запястьях. Руки разжались, и я, не теряя времени, принялся рубить путы, что связывали меня с шестом. Пенька подалась со второго удара, и я вырвался на свободу, сразу принявшись освобождать и остальных пленников. Те сразу же плюхались на землю, прячась от летящих с обеих сторон стрел.

И тут я увидел его. Один из татар прорвался сквозь казацкий строй и нёсся прямо на нас, на толпу освобождённых пленников. Он замахнулся саблей, искажая лицо в гримасе злости. Он был уже близко — я слышал топот копыт и его гортанный вопль. В руках у меня ничего не было, кроме кинжала, но и я не Рэмбо, чтобы выбить кинжалом всадника из седла.

Мой взгляд метнулся к павшему казаку, точнее, к его лошади, которая лежала рядом, дёргая ногами. У седла болталась кожаная кобура, из которой торчал массивный пистолет. Я рванул туда, упал на колени рядом с умирающим конём, выхватил оружие, лихорадочно вспоминая, как им нужно пользоваться. Курок уже был взведён, пистоль наверняка был заряжен, оставалось только нажать на спуск.

Татарин налетел на меня, оставалось всего несколько мгновений до того, как сабля врубится в череп. Я вскинул пистоль, и пальцы сами судорожно сжали спуск. Оглушительно хлопнуло, перед лицом появилось облако дыма, а я рефлекторно прыгнул в сторону, уходя с линии атаки. Лишь через несколько мгновений я успел заметить, как татарин хватается пальцами за горло, развороченное мягкой свинцовой пулей. Мягкая пуля превратила его шею в месиво без всяких шансов на восстановление.

Он выронил саблю и рухнул с седла, проехав по земле несколько метров, и затих в придорожной пыли.

Адреналин кипел в крови, я бросил бесполезный пистоль и поднял выпавшую татарскую саблю. Но драться не пришлось. Казаки уже добивали последних сопротивляющихся. Стычка длилась от силы пять минут, и поле покрылось телами — татарскими, казацкими, но большинство степняков были или убиты, или рассеяны по степи. С десяток всадников уносились прочь, а казаки не стали их преследовать, сосредоточившись на пленниках.

Я перевёл дух, опуская саблю. Земля под ногами была скользкой от крови, в воздухе стоял стойкий запах смерти и пороха. Казаки уже спрыгивали с коней, подходили к связанным людям, рубили верёвки и помогали вставать. Кто-то плакал, кто-то смеялся, а я смотрел на того казака, что лежал рядом с павшей лошадью.

Он был ещё жив. Я это понял по тому, как его грудь поднималась в коротких, судорожных вздохах. Губы его посинели, на них выступила пена с кровью, а при каждом вдохе из раны в боку сочился воздух с булькающим звуком. Я опустился на колени, откинул край его кафтана. В груди зияла рваная рана — удар пикой, пробивший лёгкое. Пневмоторакс. Открытый пневмоторакс, и если не заткнуть отверстие, он захлебнётся собственной кровью и воздухом.

Я не допустил и мысли о том, чтобы бросить его. Да, условия полевые, да, у меня нет никакого подходящего оборудования, но этот человек бросился спасать меня, и я был обязан ответить ему тем же.

Не думая, сорвал с себя рубаху, разрывая её на длинные полосы, и скатал их в тугой валик. Затем схватился за кинжал и срезал кусок кожи с ножен, тампонируя отверстие. Поверх наложил повязку, стараясь действовать настолько быстро, насколько это вообще было возможно. Казак весил немало, и сейчас, будучи без чувств, легче нисколько не становился. Потому, обливаясь потом, я смог наложить повязку и затянуть её настолько сильно, чтобы воздух не проходил, но и не пережимал грудную клетку.

Казак дёрнулся, открыл глаза, попытался что-то сказать, но я прижал его плечо к земле.

— Лежи, не шевелись, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. — Ты ранен. Я врач. Если будешь двигаться — умрёшь.

Тот с трудом кивнул, явно не до конца понимая, что вообще происходит, а я просто плюхнулся на задницу, вытирая ладонью крупные капли пота. Конечно, сейчас этот парень сможет прожить хоть сколько-то, но дальше ему нужно помочь. Любая проникающая рана априори считается грязной, а значит, её необходимо вычистить. Но в поле это почти невозможно, а значит, нужно дотянуть до ближайшей станицы.

— Откуда знаешь, как лечить?

Я дёрнулся от голоса и подобрался, понимая, что звон от выстрела в голове заглушал шаги. Сзади стоял пожилой казак, сбивший шапку на бок, и внимательно смотрел на меня. По всему ему было видно, что он заинтересован, а времени придумывать себе предысторию не было.

— Лекарь, — выпалил я. — Грузите его на телегу. Надо срочно до ближайшей станицы добраться и нормально его прооперировать. Иначе он умрёт.

Казак крякнул, но возражать не стал. Он махнул своим, и двое подхватили раненого, аккуратно кладя его на телегу, вовремя подоспевшую. Судя по мешкам и сундучкам на ней, это была телега татар с их походными трофеями.

— Полезай, поедешь с ним, — приказал тот же седой казак.

Возражать я и не думал, запрыгнув на телегу и уместившись на сундуке. Вокруг казаки собирали трофеи и раненых. Всё до сих пор казалось чем-то сюрреалистичным, странным, неестественным, но возница дёрнул вожжами, и запряжённая двойка устремилась в степь, унося нас дальше от места боя.

— Вот и попал ты, Боря...