До ворот Ефремов дошёл сам. За ними силы оставили его разом, и трость выскользнула из левой руки и ударилась о доски. Я подхватил атамана под здоровое плечо, Коршунов навалился с другой стороны. Вдвоём мы дотащили его до комнаты Озерова и уложили на тот же стол. На кафтане возле ключицы проступило небольшое тёмное пятно.

— Я предупреждал, что рана откроется.

— Зато город пока не открылся от края до края, — выговорил Ефремов.

Он попытался улыбнуться, однако губы только дрогнули. Шульц уже разрезал нитки на рукаве и осторожно снял кафтан. Кровь прошла сквозь верхние слои повязки, дальше не добралась. Пульс под пальцами оставался частым, рука сохраняла тепло. Мы сменили наружное полотно, туже прибинтовали плечо и снова укрыли атамана.

Карташев вошёл следом. За ним солдаты внесли Поздеева. Бывший старшина ещё не очнулся. Чиновник приказал запереть его в дальней комнате, заковать ноги и поставить у двери четверых часовых. У пленника отобрали пояс, сапоги, пуговицы с чекменя и даже шнурок с нательным крестом.

Белена могла вызвать бред, судороги и внезапную ярость. Я попросил положить Поздеева на бок, оставить воду и следить за дыханием. Карташев назначил для этого отдельного солдата.

С улицы донёсся стук в ворота. Поручик выглянул через бойницу, поговорил с кем-то и распорядился открыть проход.

Во двор внесли первых раненых. На носилках лежал молодой драгун с простреленным бедром. За ним двое казаков волокли товарища, державшего обе ладони на животе. Следом появился мальчишка с рассечённой головой, не узнававший собственного отца. За воротами ждали новые люди.

Ночной бой закончился для тех, кто ещё мог держать оружие. Для нас он только начинался. Я велел переносить тяжёлых в большую комнату, ходячих оставить во дворе и сразу разделить раненых в живот, грудь и конечности. Приказ пришлось повторить дважды. Казаки не желали лежать рядом с солдатами, солдаты хватались за ружья при каждом резком движении людей в чекменях. Тогда я сорвал со стены простыню, расстелил её на полу и объявил, что на одном краю будут умирать государевы люди, на другом — войсковые, если они продолжат спорить.

Это подействовало. Ружья отнесли к воротам, раненых уложили рядами. У драгуна пуля прошла навылет через наружную часть бедра, не задев кость и крупные сосуды. Я затампонировал отверстия и перешёл к казаку с животом. Клинок вошёл справа, ниже рёбер. На рубахе темнело содержимое кишечника. Шансы оставались ничтожными, но раненый смотрел на меня и просил позвать брата.

Я велел готовить стол. Пальцы не слушались. Когда я взял иглодержатель, металл дрогнул перед глазами. Заразные дома, могила Гаврилы, бой и операция Ефремова слились в одну длинную смену.

Шульц поймал меня за запястье.

— Отдайте инструмент.

— Я открою рану. Вы посмотрите кишечник.

— Вы сейчас промахнётесь мимо кожи.

Я вырвал руку, взял иглу и попытался провести нить через ушко. Конец ткнулся в металл, согнулся.

— У нас во дворе ещё люди.

— Поэтому вы уйдёте спать.

— Карл, вы один их не вытянете.

— Вместе с лекарем, который падает на стол, я потеряю больше. Сколько часов вы спали за трое суток?

Я не смог вспомнить. Шульц забрал иглодержатель, вложил его в руку помощника и подтолкнул меня к двери.

— Я проведу операцию. Ранения в конечности оставлю ученикам. Если потребуется ваше решение, вас разбудят.

— Здесь нет моих учеников.

— После последних дней их половина Черкасска. Для начала достаточно.

Я попытался осмотреть следующего раненого, сидевшего у стены. Пол качнулся, колени ослабли. Пришлось схватиться за дверной косяк. Шульц оказался рядом.

— Теперь вы пойдёте сами или мне приказать солдатам отнести вас?

Спор закончился. До дальней комнаты я всё равно не добрался. Опустился на ближайшую лавку в коридоре, собираясь посидеть несколько минут, и положил голову на свёрнутый кафтан.

Последним звуком стал скрежет передвигаемого стола. Я проснулся от собственного рывка. Несколько мгновений видел только потолок и солнечный прямоугольник на стене. Затем вспомнил раненых во дворе, казака с распоротым животом и дрожащую иглу.

Подняться удалось слишком быстро. В глазах потемнело, пришлось снова сесть. Лавка стояла там же, но меня успели укрыть тулупом, под голову положили мешок с тряпьём. В коридоре было тихо. За окном солнце поднялось выше крыш.

Я нашёл солдата у лестницы и спросил, сколько времени.

— К полудню идёт, господин лекарь.

— Какому полудню?

Часовой посмотрел на меня настороженно.

— Следующего дня. Вы почти сутки проспали.

Я оттолкнулся от стены и пошёл к большой комнате. За дверью обнаружились чистый пол, три занятых тюфяка и два пустых стола. Запах крови сменился уксусом и горячей водой. Молодой драгун спал, его нога была закреплена между досками. Казак с ранением живота лежал ближе к печи. Повязка закрывала ему половину туловища, дыхание оставалось слабым, однако он был жив.

Шульц сидел возле окна и писал в журнале. За прошедшие сутки он постарел на несколько лет: глаза покраснели, щёки ввалились, на подбородке проступила тёмная щетина.

— Почему меня не разбудили?

— Потому что я запретил.

— Сколько умерло?

Доктор отложил перо.

— Двоих принесли слишком поздно. У одного пуля вошла в череп, второй потерял кровь из бедренной артерии ещё на улице. Казак с ранением груди умер во время операции. Ещё один не проснулся к утру после удара по голове. Остальных удержали.

Четверых не стало, пока я спал. Я смотрел на пустые места у стены и пытался решить, мог ли изменить хотя бы один исход. Пуля в череп и перерезанная бедренная артерия не оставляли надежды. Что случилось в груди третьего, теперь уже не узнать.

— Казаку с животом вы зашили кишку?

— Разрез оказался один. Я всё сделал.

За сутки Шульц провёл большую часть операций, проверил заразные дома и записал назначения. Впервые с начала хвори я мог исчезнуть почти на день, и работа не остановилась.

Я осмотрел троих оставшихся. Драгун двигал стопой и чувствовал пальцы. Живот раненого казака пока оставался мягким, жар ещё не начался. Третьему Шульц соединил рассечённое сухожилие и оставил рану открытой для оттока. Здесь я бы сделал почти то же самое.

Во дворе ждали пятеро ходячих. Им требовались смена повязок, удаление щепок и швы на неглубоких порезах. Я успел обработать плечо, рассечённую ладонь и рваную рану на щеке. За четвёртого взялся Шульц.

— Вас требует господин Карташев, — сообщил он. — Уже второй раз присылал солдата.

— Пусть подождёт. У этого человека в ноге обломок дерева.

— Обломок достану я. Если чиновник пришлёт третьего, тот унесёт вас вместе со стулом.

Пришлось отдать щипцы. Перед уходом я проверил Поздеева.

Пленник лежал на тюфяке возле стены. Ноги стягивала короткая цепь, руки были связаны спереди, чтобы он мог пить. В комнате сидели двое солдат и казак Ефремова. За сутки бывший старшина пришёл в сознание. Зрачки оставались расширенными, губы пересохли, пульс бился чаще нормы. Белена ещё не вышла полностью. На запястьях появились кровавые полосы: после пробуждения он долго рвался из верёвок.

— Голова кружится? — спросил я.

Поздеев отвернулся.

— Воду удерживаете? Рвота была?

— Ты лучше спрашивай, сколько проживёшь после суда.

Голос звучал хрипло, речь оставалась ясной. Я оттянул нижнее веко, проверил язык и живот. Признаков смертельного отравления уже не было. На подоконнике стояла миска с кашей, к ней он почти не притронулся.

— Кормить понемногу, воду давать часто, — сказал я караульным. — После еды осматривать рот и руки. Ложку, кружку и миску сразу уносить. Одного с ним не оставлять.

Поздеев тихо рассмеялся.

— Боишься, что помру раньше твоей столицы?

Я остановился у двери.

— Боюсь, что вы снова лишите ответов людей, которых успели похоронить. На этот раз у вас не получится.

Карташев занял небольшую комнату на втором этаже. Простреленные ставни там уже сняли, стекло заменили промасленной бумагой. За столом сидел Ефремов. На нём была чистая рубаха, правая рука лежала в перевязи. Атаман выглядел немного лучше, хотя до лица здорового человека ему оставалось далеко. Перед ним стояла кружка чая и тарелка с сухарями.

Сам чиновник пил чай из чашки Озерова. Рядом лежали моя тетрадь, журнал назначений и пачка листов под красной лентой.

— Садитесь, Борис Вацлавович, — предложил Карташев. — Мы уже опасались, что доктор Шульц перестарался и усыпил вас той же смесью.

— Я обошёлся без белены.

Ефремов указал на свободный стул.

— Садись, пражанин.

Я подчинился. Карташев подвинул ко мне тетрадь.

— Прежде всего закрываем прежний вопрос. Запись о выдаче опийного состава признана поддельной. Исполнителя мы пока не установили, причастность людей Поздеева будет проверяться отдельно. Показания доктора Шульца, больных и жителей Черкасска подтверждают, что вы обладаете лекарскими знаниями и использовали их для помощи. Все подозрения с вас сняты.

После недель под охраной слова прозвучали удивительно просто. Я открыл тетрадь. Между страницами сохранились записи, лист с поддельным назначением лежал отдельно в бумагах Карташева. Корешок возле вырванного места пометили печатью.

— Значит, я снова могу выходить из города без конвоя?

— Можете, если город не закроют из-за хвори. Кроме того, я подготовлю рекомендательную бумагу. В ней будут подписи господина Шульца и моя печать. Документ не сделает вас выпускником университета, однако подтвердит проверку ваших знаний и обстоятельства утраты прежних бумаг. В Петербурге этого хватит, чтобы вас сначала выслушали, а уже потом запирали.

— Щедрое обещание для человека.

Ефремов поднял кружку левой рукой.

— За мою жизнь я уже благодарил. Теперь благодарю за Черкасск. Без тебя мы бы сперва передрались у пустых колодцев, потом легли рядом от хвори.

— Люди ещё болеют. До конца далеко.

— Справимся, чтобы не ждать одного пражанина возле каждой кружки.

Последняя фраза насторожила меня. Карташев забрал перевязанные листы и разложил перед собой три бумаги.

— Мы обсуждали, где судить Михаила Поздеева.

Ефремов сразу помрачнел.

— Обсуждали вы. Я сказал: суд будет здесь. Войсковой круг уже признал его виновным. Он казак, старшина и преступления совершил на земле Войска.

— Среди его преступлений убийство государственного посланника и нападение на регулярные войска. Он поднял мятеж против коронной власти, пытался сорвать проверку Военной коллегии и отравил целый город. Такое дело выйдет за пределы войскового суда в тот момент, когда первый лист ляжет в Сенат.

— Если увезёте его тайком, по станицам скажут, что старшину схватили за разговоры о старых правах. Через год получите нового Поздеева, только осторожнее прежнего.

— Если оставлю его вам, в Петербурге решат, что Дон прикрыл своего человека и избавил столицу от неудобных показаний. К тому же у Поздеева остались сторонники. До первого побега хватит одного подкупленного караульного.

Спор начался до моего прихода. Ефремов требовал открытого войскового суда в Черкасске. Карташев собирался передать пленника следственной комиссии в Петербурге. Атаману нужно было показать, что круг способен сам покарать изменника. Чиновнику требовался живой обвиняемый, связанный со смертью Озерова и нападением на солдат.

Оба посмотрели на меня, ожидая поддержки. Я взял чашку, обнаружил в ней остывший чай и выпил половину.

— Судить дважды его не получится. Зато отправить вместе с ним людей от обеих сторон можно.

Ефремов прищурился.

— Говори понятнее.

— Круг уже вынес решение о вине и приказал взять Поздеева живым. Запишите всё, что произошло перед домом: обвинения, ответы, голоса старшин. Пусть Войско назначит нескольких представителей. Они поедут с пленником, отвезут решение круга, дадут показания и будут присутствовать при разбирательстве. Тогда в Петербурге получат Поздеева, а казакам никто не скажет, что его украли ночью. Если столичный суд захочет узнать волю Дона, она будет стоять перед ним в сапогах и отвечать своим голосом.

Карташев провёл пальцем по краю листа.

— Представители могут оказаться его людьми.

— Их выберет круг. Добавьте солдатский конвой и своего писаря. Бумаги храните отдельно от пленника. Для побега придётся одновременно подкупить обе стороны.

— А если Петербург потребует судить без казаков? — спросил Ефремов.

— Тогда ваши люди увидят это сами и привезут ответ обратно. Сейчас спор идёт из-за того, чему потом поверит Войско. Свидетелям верят больше, чем указу, который прочитали после события.

Ефремов долго молчал. Правой рукой он шевельнуть не мог, левая сжимала край стола. Наконец атаман посмотрел на Карташева.

— Троих выберет круг. Один будет из старшин, которые до этой ночи держались рядом с Михаилом. Пусть потом никто не говорит, что вы взяли только моих людей.

— Двоих старшин и войскового писаря, — ответил чиновник. — Они подпишут опись улик и поедут под защитой конвоя. До решения комиссии смогут присутствовать при допросах, если это не помешает следствию.

— При казни тоже будут.

— До приговора ещё нужно довезти обвиняемого живым.

Согласие оказалось хрупким, но его хватило. Карташев сразу перешёл к срокам.

— Выезд завтра на рассвете. Первый переход — к Царицыну. Там Поздеева поместят в гарнизонную тюрьму, пока я соберу сопровождение для дальнейшей дороги и отправлю донесения в столицу.

— Завтра? — переспросил Ефремов. — У меня улицы в крови, заразные дома полны, половина караулов только сегодня вспомнила присягу.

— Именно поэтому завтра. В Царицыне крепкие стены, регулярный гарнизон и меньше людей, готовых умереть за Михаила Семёновича.

Атаман выругался, но возражения закончились. Он потребовал оставить достаточно драгун для охраны водяных обозов. Карташев согласился взять в дорогу только двенадцать солдат и усилить их казаками. Людей для этого должен был выбрать сам Ефремов.

Я уже собирался вернуться к раненым, когда чиновник остановил меня.

— Вы тоже выезжаете.

— В качестве кого?

— Лекаря при конвое и свидетеля. Поздеев сутки назад получил под кожу смесь белены с опием. Доктор Шульц сообщил, что последствия могут вернуться. Кроме того, пленник отказывается от пищи и уже пытался разорвать путы. Если он умрёт по дороге, мы никогда не докажем, сам ли он это сделал и не помог ли ему кто-нибудь.

— В Черкасске больше пятидесяти больных.

— Их состояние стабилизируется, — сказал Шульц от двери.

Я не слышал, как он вошёл. Доктор держал в руках окровавленный фартук и выглядел ещё более уставшим.

— Новых тяжёлых случаев с утра нет. Воду доставляют, раствора приготовлено достаточно. Я останусь, пока в заразных домах не пройдёт опасность. Ваши помощники знают порядок.

— Вы сами вторые сутки на ногах.

— Сегодня посплю. Вы доказали, что это полезно.

Карташев подвинул ко мне чистый лист.

— Запишите, что понадобится для пленника в дороге. Носилки, вода, пища, лекарства. Оружие и верёвки выберут другие люди.

Поездка в Петербург до этого дня оставалась целью, которую я откладывал после каждого нового раненого. Теперь столица сама тянула меня за ворот, привязав к конвою человека, несколько раз пытавшегося меня убить. Отказаться я мог. Подозрения сняли, запрет на выезд отменили. Только мёртвый Поздеев оставил бы без ответов слишком многое: имена сообщников, убийство Озерова, происхождение поддельной записи, людей в столице, на которых рассчитывал старшина.

Я взял перо.

— Потребуется крытая повозка. В седле он после белены не выдержит. Две фляги кипячёной воды на каждый день, соль, мёд, простая каша. Отдельный котёл. Чистое полотно, уксус, уголь, слабительное и опийный состав под печатью. Последние два средства выдавать только мне.

— Зачем слабительное человеку, которого едва откачали после яда? — спросил Ефремов.

— Если появятся признаки, что белена ещё остаётся внутри. Без нужды не дам. Главное — проверять его каждый час и не позволять прятать еду или осколки посуды.

Карташев записал распоряжение на полях и поставил подпись.

Остаток дня ушёл на передачу больных. Вместе со Шульцем мы обошли три заразных дома. Я оставил отдельные листы для тяжёлых, выздоравливающих и заболевших недавно. Устинья получила ключ от сундука с солью, Степан отвечал за кипячение инструментов и перевозку больных.

У нескольких пациентов жар начал спадать. Вобла всё ещё лежал без сил, зато пил сам и отвечал на вопросы. Карташев поставил возле него караул: свидетель должен был дождаться отдельного допроса. Двоих детей перевели из тяжёлой комнаты к матерям. После всех смертей это казалось малой победой, которой приходилось дорожить.

Перед закатом я вернулся к себе. На столе лежали возвращённые инструменты и ящик с лекарствами. Печати Карташева сняли. Я уложил две рубахи, тёплый кафтан, записи, инструменты и пистоль Коршунова. Сабля, снятая с убитого всадника, осталась у солдат.

Фёдор пришёл, когда я укладывал полотняные бинты.

— Значит, уезжаешь.

— До Царицына точно. Дальше Карташев собирается вести Поздеева в Петербург.

— Я просился в конвой. Атаман оставил меня здесь.

— Людей Поздеева ещё будут искать. Ефремову нужен человек, которому он доверяет.

Фёдор кивнул, хотя решение ему не нравилось. Он хотел сам довести убийцу отца до суда. Вместо долгого прощания помог закрыть ящик, проверил замок и передал мне небольшой свёрток с сухарями и вяленой рыбой.

— Коршунов приведёт Карая к рассвету. Конь застоялся, так что держи повод крепче.

Спать я лёг до темноты и впервые за несколько недель проснулся раньше, чем меня позвали. Черкасск встретил рассвет тишиной. Улицы охраняли караулы, общие колодцы закрывали доски с красными крестами. Мимо дома прошла водяная телега в сопровождении солдата и двух казаков.

Конвой собирался у восточной заставы. Крытую повозку Поздеева окружали драгуны. За ними стояли два десятка казаков, выбранных Ефремовым. Трое представителей Войска проверяли опечатанный сундук с показаниями. Карташев спорил с поручиком о запасных лошадях. Шульц приехал проводить нас и в последний раз осмотрел пленника.

Поздеев сидел внутри повозки, прикованный одной рукой к железной скобе. На ногах оставалась короткая цепь. Увидев меня, он отвернулся к маленькому оконцу.

Коршунов появился последним. Он вёл под уздцы Карая. Конь узнал меня, потянулся мордой к плечу и тут же попытался проверить содержимое дорожной сумки. На груди у него давно затянулись царапины, полученные у ворот после степного боя. Шерсть блестела после чистки, новая подкова звонко ударила по утоптанной земле.

Я закрепил инструменты у седла, убрал пистоль в кобуру и поднялся в стременах. Карай переступил с ноги на ногу, вскинул голову и потянулся к стоящим впереди коням.