Меня разбудили за плечо. Я поднял голову и несколько секунд смотрел на стоявшего передо мной Шульца, не понимая, где нахожусь и почему доктор склонился над столом. Потом заметил простреленные ставни, опрокинутую лавку у двери и солдата с ружьём в коридоре. Память вернулась вместе с болью в шее и тяжестью в висках.

Я уснул прямо за столом. Перед лицом стояла ступка с густой бурой мазью, рядом лежала короткая деревянная трубка толщиной в палец. Из неё торчал конец тонкой иглы, обмотанный ниткой. На дне кружки засох остаток крепкого настоя.

Некоторое время я пытался вспомнить, зачем всё это приготовил. После операции Ефремова руки ещё продолжали работать, хотя голова уже отказывалась. Среди лапчатки, собранной за городом, мне попались белена и дикий мак. Белену Устинья велела сразу выбросить. Я отложил несколько листьев, затем добавил остаток опийного состава, который Шульц выдал для тяжелораненых и внёс в расходную тетрадь. Получившаяся смесь могла усыпить человека, вызвать бред или остановить дыхание. Точную дозу без весов определить было невозможно. Именно поэтому я сделал одну иглу и собирался применить её лишь в крайнем случае. Да, на японца в тёмных тряпках я совершенно не смахивал, но по детству успел потренироваться с духовой трубкой, и получалось у меня весьма недурственно.

— Сколько я спал?

— Меньше часа, — ответил Шульц. — На улице светает. Стрельба почти прекратилась, зато людей перед домом стало вдвое больше.

Он говорил с запинками и дважды оглянулся на дверь. Обычно доктор подбирал слова долго, особенно когда хотел возразить. Сейчас он вовсе не мог начать объяснение.

— Что с атаманом?

Шульц сжал губы и поманил меня за собой.

Комната Озерова находилась через коридор. У стены сидел Коршунов, положив ружьё на колени. Карташев стоял возле окна и через щель в ставне следил за двором. На столе лежал Ефремов. Его укрыли двумя одеялами, под ноги положили свёрнутый тулуп. Лицо оставалось бледным, губы посинели, но глаза были открыты.

Атаман повернул голову в мою сторону.

— Выглядишь хуже меня, пражанин.

Голос прозвучал тихо и хрипло. Для меня этого хватило. Я подошёл к столу, приложил пальцы к шее, затем проверил запястье. Пульс стал полнее и немного реже. Правая кисть сохраняла тепло, пальцы двигались. Повязка возле ключицы оставалась сухой. Ефремов пережил первые часы после кровопотери, хотя любое усилие ещё могло отправить его обратно в беспамятство.

— Как давно пришли в сознание?

— Успел выслушать немца. Он утверждает, что вставать мне нельзя.

— Доктор прав. Вам даже говорить пока следует меньше.

— Говорить придётся много. Сначала докладывай.

Я попросил дать ему тёплой воды с мёдом. Ефремов выпил несколько глотков и потребовал продолжать. Пришлось начать с Гаврилы, найденного в колодце. Я рассказал о мешках с заражённой грязью, чистом источнике в расположении солдат, двух волнах болезни и ночном вскрытии. Имя Воблы заставило атамана нахмуриться. Показания больного Карташев уже успел записать через писаря, поэтому добавил точные слова о людях Поздеева и нападении после ослабления гарнизона.

Ефремов слушал молча. Только один раз попросил повторить сумму, найденную у вдовы Гаврилы. Двенадцать рублей оказались достаточно большими деньгами, чтобы купить помощь бедного казака, и достаточно малыми для человека, готового утопить город в собственной заразе.

Дальше пошёл отчёт о ночном нападении. Конные вошли с востока, люди со стругов ударили по пристани, несколько местных караулов перешли на их сторону. Солдаты удержали три квартала и дом Карташева. У атаманского двора бой почти закончился. Часть казаков разошлась, часть пришла к этому дому требовать Ефремова. Поздеев находился среди них и уже объявил, что государев чиновник захватил власть, а пражский лекарь зарезал раненого атамана.

— Сколько потеряли? — спросил Ефремов.

Карташев назвал восемь погибших солдат и одиннадцать тяжелораненых. Казаков насчитали больше двух десятков, хотя тела продолжали находить на улицах. Среди горожан тоже были убитые. Ночную стрельбу никто не мог разобрать по сторонам.

Ефремов закрыл глаза. Грудь под одеялом поднималась неглубоко. Я решил, что он снова теряет сознание, и потянулся к его шее. Атаман отвёл мою руку.

— Значит, Михаил всё же решился.

В его голосе не осталось прежнего сомнения. Поздеев много лет находился рядом с ним, ходил в походы, мирил станицы, спорил о власти Петербурга. Ефремов до последнего искал другое объяснение. Теперь это объяснение стоило Черкасску отравленных колодцев и нескольких десятков жизней.

— Прикажите поручику очистить улицу, — сказал Карташев. — Когда подойдут остальные драгуны, я арестую Поздеева и старшин, которые его поддержали.

— Тогда половина толпы решит, что государевы солдаты схватили казаков после убийства атамана, — ответил Ефремов. — До вечера полыхнут станицы.

— Вы предлагаете ждать, пока они возьмут дом?

— Я предлагаю выйти.

Атаман сбросил одеяло и поднялся в одно движение. Доктор попытался перекрыть ему путь, но я остановил его жестом и поддержал Ефремова за левое плечо. Он попросил сесть, лицо мгновенно посерело, а крупные капли пота выступили на лбу. Казак переждал головокружение, свесил ноги и потребовал принести одежду.

— Вы потеряли слишком много крови, — сказал Шульц. — Несколько шагов могут открыть перевязанный сосуд.

— Если останусь здесь, сосуды скоро станут последней моей заботой.

Карташев встал между столом и дверью.

— Я отвечаю за безопасность государева следствия. Выпустить вас к вооружённой толпе после покушения я не могу.

Ефремов посмотрел на него снизу вверх. Даже сидя в одной рубахе и с повязкой через грудь, он сумел заставить обер-аудитора замолчать.

— Алексей Петрович, за дверью мои казаки. Они пришли за мной. Если выйдут ваши солдаты, начнётся второй бой. Если выйду я, они хотя бы выслушают.

— Вы можете умереть на крыльце.

— Тогда умру у всех на глазах, и Поздееву будет труднее объявить, что меня тайно зарезали.

Чиновник сжал челюсти. Он привык запрещать, опираясь на полномочия Военной коллегии, но сейчас бумага не могла остановить людей за воротами. Я видел это ещё ночью. Дом выдержал один приступ. Второй мог закончиться пожаром.

— Пусть идёт, — сказал я.

Шульц резко повернулся ко мне.

— Вы понимаете его состояние?

— Лучше всех в этой комнате. Поэтому пойду рядом и остановлю, когда он начнёт падать. Если удержим его на столе, через час сюда полезут со всех сторон. И у меня нет ни одного предположения, которое позволило бы решить, что бой закончится в нашу пользу.

Коршунов принёс чистую рубаху и тёмный кафтан. Правый рукав пришлось разрезать по шву, чтобы провести руку без лишнего движения. Повязку спрятали под одеждой, кафтан застегнули до середины груди. Ефремов отказался от перевязи и сабли: вес тянул повреждённое плечо. Вместо оружия ему нашли тяжёлую трость Озерова. Набалдашник был серебряным, дерево выдерживало вес крупного мужчины.

Пока его одевали, я вернулся к столу. Мазь в ступке загустела. Я провёл иглу через трубку, проверил, чтобы оперение из ниток не цеплялось за стенки, затем убрал оружие во внутренний карман. Одного попадания могло оказаться мало. Второго выстрела у меня не было.

К выходу Ефремов шёл медленно. Первый десяток шагов дался ему тяжелее всей дороги от атаманского дома ночью. Левой рукой он опирался на трость, правую прижимал к боку. Я держался рядом, готовый подхватить. Позади двигались Карташев, Шульц и Коршунов. Солдаты в сенях расступались молча.

Возле ворот крики звучали особенно громко.

— Покажите атамана!

— Отдайте лекаря на круг!

— Государевых вон из Черкасска!

Поручик велел стрелкам зарядить ружья. Ефремов ударил тростью по полу и приказал снять бревно. Створки открыли настолько, чтобы прошёл один человек. Утренний свет хлынул во двор вместе с запахом дыма, навоза и крови.

Перед домом стояло несколько сотен людей. Ночная толпа изменилась. В первых рядах собрались вооружённые казаки, за ними теснились горожане, женщины и подростки. В отдалении можно было увидеть мертвецов, лежащих возле забора под белой тканью. Рядом я заметил Фёдора, который держался пока спокойно, но в окружении бойцов, что явно были готовы вмешаться по необходимости.

Ефремов вышел первым.

Шум оборвался не сразу. Ближайшие отступили от ворот, следующие напирали сзади, ещё не понимая причины. Потом имя атамана прошло вдоль улицы. Люди начали снимать шапки. Несколько казаков опустили ружья.

Со стороны он выглядел достаточно крепким. Кафтан скрывал бинты и почти не шевелившуюся правую руку, трость можно было принять за знак достоинства. Бледность в сером рассвете терялась. Только я чувствовал, как его спина вздрагивает при каждом вдохе.

Ефремов остановился в трёх шагах от ворот. Дождался полной тишины и заговорил:

— Хорошо же вы меня из царского плена вызволили! Пулю в меня посадили, дом мой осадили, людей моих режете — и всё кричите, что спасаете атамана!

Голос сначала прозвучал глухо. Последние слова он произнёс громче, и они дошли до дальних рядов. Толпа задвигалась. Кто-то попытался возразить, но соседи заставили его замолчать.

— С ночи мне рассказывают, что Черкасск поднялся за казачью волю. Я поглядел на эту волю с лекарского стола. В ней казак стреляет в казака из-за чужой спины. В ней колодцы забиты заразой, дети мрут без воды, караулы рубятся у собственных ворот. Хорошую волю вы себе нашли. Только пахнет от неё могилой.

Он перевёл дыхание. Я коснулся его локтя. Ефремов едва заметно качнул головой и продолжил:

— Вы кричите про чужаков. Чужак Карташев прислал солдат к водяным телегам, пока наши люди прятали больных по домам. Чужак Шульц три дня не отходил от заразных палат. Пражанин, которого вы требуете повесить, вытащил с того света ваших сыновей, вскрыл обман с колодцами и этой ночью вынул пулю из меня. А что сделали те, кто называет себя защитниками Дона? Привезли хворь с хуторов, купили Гаврилу двенадцатью рублями, бросили его тело в воду и ударили по городу, когда лекарей уже не хватало на живых.

В толпе заговорили. Имя Гаврилы знали многие. Его молодая вдова стояла возле края улицы, и люди невольно посмотрели в её сторону. Карташев подал знак писарю. Тот вынес запечатанный лист с показаниями Воблы, но Ефремов пока не взял его.

Атаман смотрел поверх голов. Я проследил за его взглядом и увидел Поздеева. Михаил Семёнович стоял возле перевёрнутой телеги. На нём был тёмно-синий зипун, вышитый серебром, у пояса висела сабля с серебряной рукоятью. Вокруг держались два десятка вооружённых людей. После появления живого Ефремова они не отступили, хотя несколько казаков уже отошли к соседним рядам.

— Михаил Семёнович, — спокойно произнёс атаман. — Что же ты прячешься? Выходи. Людей ко мне привёл, дай им услышать твой голос.

Поздеев медленно прошёл вперёд. Люди расступались. Он остановился шагах в пятнадцати, снял шапку и поклонился.

— Рад видеть вас живым, Степан Данилович. Нам сказали, что чиновник держит вас силой, а лекарь закончил начатое стрелком.

— Теперь видишь, что наврали.

— Вижу раненого атамана, окружённого государевыми штыками. Разговору под ружьями доверия мало.

Ефремов провёл большим пальцем по серебряному набалдашнику трости, дважды постучал им по дереву и опустил руку. Жест выглядел следствием слабости. Коршунов за моей спиной сразу сделал шаг в сторону. У плетней задвигались казаки атаманского караула. Они расходились по краям толпы, пропускали людей вперёд и постепенно замыкали людей Поздеева в широкое кольцо.

Михаил Семёнович заметил движение слишком поздно. Он повернул голову к одному переулку, затем к другому. Выходы уже занимали люди Ефремова. Солдаты оставались у ворот и не вмешивались.

— Ружья убери, и поговорим, — предложил Поздеев.

— Мои казаки ружья держат. Твои ночью из них стреляли.

— Пусть решит Войско. Собирай круг, если считаешь меня виновным. Перед кругом я отвечу.

По рядам прошёл одобрительный гул. Поздеев рассчитывал на него. За последние недели Ефремов несколько раз отказывался выносить обвинение без свидетелей, и старшина знал об этом. Круг давал возможность утопить факты в речах о старых правах, службе Петербургу и чужеземном лекаре.

Атаман впервые за всё утро улыбнулся.

— Хорошо сказал. Круг тебе нужен — круг и получишь. Войсковые старшины здесь. Казаки здесь. Хоругви только не хватает, так ты её ночью пулями прострелил. Становитесь кругом, станичники!

Люди начали двигаться. Передние ряды разошлись по сторонам, освобождая середину улицы. Старшины вышли ближе к Ефремову. Я узнал двоих, сидевших с ним после похорон Максима, остальных видел в атаманской канцелярии. Четверо держались возле Поздеева. Девять встали отдельно. Остальные казаки сомкнулись вокруг них неровным полукругом, продолжавшимся за домами.

Ефремов велел писарю читать.

Сначала прозвучали показания Дарьи Нечаевой: деньги, Вобла, ночная работа, испачканная рубаха. Затем писарь зачитал признание Петра. Люди Поздеева привезли заразное содержимое с хутора, велели испортить общие колодцы и сохранить источник гарнизона. После начала хвори старшина должен был вернуться с собранными людьми. Под последними строками стояли подписи Карташева, Шульца, Фёдора и двух солдат.

— Приведите свидетеля! — потребовал Поздеев. — Бумага отвечает тем, что в неё положил писарь.

Карташев вышел ближе к Ефремову.

— Свидетель жив, находится под караулом в заразном доме и едва держит воду. Тащить его сюда я не позволю. После круга трое старшин могут отправиться к нему вместе с доктором Шульцем и услышать показания. До того отвечать будут люди, присутствовавшие при признании.

Шульц подтвердил каждое записанное слово. Следом выступил Фёдор. Он рассказал, где нашли Воблу и как пришлый назвал людей Поздеева. По толпе прошёл тяжёлый шум. Один из людей старшины поднял ружьё, целясь в писаря. Коршунов приставил пистолет к его затылку и заставил бросить оружие.

Ефремов продолжил разбирать события по порядку. Когда убили Озерова и Мейера, Поздеев уехал из города. Когда нашли людей Птахина и захватили пристань, он не явился на допрос. Когда началась болезнь, Михаил Семёнович не прислал ни телеги воды, ни лекаря, ни десятка казаков. Зато его люди знали, какой колодец останется чистым. Ночью они вошли в Черкасск одновременно с ударами набата и первым делом объявили Ефремова пленником.

— Ты много лет говорил мне, что Петербург отнимает у Дона волю, — произнёс атаман. — Я слушал, потому что часть твоих слов была правдой. Войско теснили указами, старые права урезали, на службу требовали всё больше людей. За это можно спорить со мной, писать в столицу, собирать старшин. Ты выбрал яд в колодцах. После этого твоё дело уже не о казачьей воле. Ты хотел поднять бунт внутри Войска, убить тех, кто не пошёл за тобой, и сесть на готовое место.

— Моего имени нет ни в одном приказе, — ответил Поздеев. — Больной пришлый мог назвать любого. Деньги у Гаврилы мог оставить чиновник. Ночью люди взялись за оружие, потому что солдаты первыми пролили кровь.

— А ты где был все эти недели, Михаил Семёнович?

— Собирал казаков для защиты Войска.

— От кого защищал?

Поздеев указал на Карташева.

— От тех, кто пришёл отнять у нас остатки власти. Озеров хотел подчинить Черкасск гарнизону. Этот продолжает его дело. Тебя держат возле их стола, твоих казаков разоружают, любого старшину можно назвать изменником по слову чужака. Сегодня возьмут меня. Завтра круг оставят только для песен.

Несколько голосов поддержали его. Ефремов позволил им высказаться. Один старшина напомнил о прежних спорах с Военной коллегией, второй потребовал вывести солдат из города. Третий начал обвинять меня в смерти Озерова. Шульц шагнул вперёд и громко подтвердил подделку в журнале, смертельную дозу и мои медицинские знания. Карташев добавил, что дело против меня остаётся открытым, однако ни одной связи между мной и заражением колодцев следствие не нашло.

Фёдор перечислил людей, погибших с начала заговора, и назвал отца. Коршунов рассказал о пристани, где Поздеев лично держал пистолет у моей головы. Двое казаков подтвердили, что видели старшину в том лагере. Раньше они молчали, опасаясь его родни. Сейчас вокруг стояли люди атамана, а сам Ефремов оставался жив.

Уверенность уходила из рядов Поздеева. Сначала один человек положил ружьё на землю. Следом оружие опустили ещё трое. Старшины, стоявшие рядом с Михаилом Семёновичем, отодвинулись на несколько шагов.

Ефремов поднял трость.

— Казаки! Слышали обвинение и ответы. Считаете Михаила Поздеева виновным в измене Войску, отравлении колодцев, убийствах и ночном бунте?

Первым ответил правый край круга. Затем голоса пошли вдоль улицы и слились в один рёв. Несколько человек кричали против, но их слова потерялись. Старшины один за другим подняли руки. Даже двое прежних сторонников Поздеева присоединились к большинству.

— Взять его для суда, — приказал Ефремов. — Живым. Остальным сложить оружие и ждать разбора. Кто сейчас выстрелит, сам назовёт свою вину.

К Михаилу Семёновичу направились Коршунов и четверо казаков. Поздеев посмотрел по сторонам. Кольцо сомкнулось, проход к переулку перекрывали люди, ещё недавно пришедшие по его зову. Он медленно надел шапку и положил ладонь на рукоять сабли.

Я сунул руку под кафтан.

— Михаил, не глупи, — сказал Ефремов. — На твоей совести и так достаточно крови.

— Моё имя ты на расправу чужакам отдал.

Сабля вышла из ножен.

Поздеев ударил ближайшего казака гардой в лицо, оттолкнул второго и бросился к Ефремову. Коршунов не мог стрелять: за спиной старшины находились люди. Атаман поднял трость, но правая рука висела неподвижно — ни одного удара он бы сейчас не сдержал.

Я выхватил трубку, вложил её в рот и дунул из всех сил. Игла пролетела несколько саженей и вошла Поздееву в шею выше ворота. Он взмахнул свободной рукой, вырвал её на бегу и продолжил идти. На кончике осталась кровь. Мазь уже попала под кожу.

Михаил Семёнович успел сделать ещё четыре шага. Коршунов встретил его сбоку и отбил первый удар пистолетом. Сабля скользнула по стволу. Поздеев развернулся и ударил снова. Коршунов отскочил, один из казаков попытался навалиться сзади и получил локтем в лицо. Ещё двое закрыли Ефремова. Старшина рубанул по выставленной трости, расколол серебряный набалдашник и занёс клинок в третий раз. С попадания иглы прошло около половины минуты. Его ноги начали путаться. Он качнулся, попытался удержаться за плечо казака и вместе с ним рухнул на землю.

Несколько человек закричали, что пражанин убил старшину. Дальние ряды снова пришли в движение. Я подбежал к Поздееву, выбил саблю из пальцев и прижал руку к его шее. Пульс бился часто. Дыхание сохранялось. Зрачки реагировали на утренний свет.

— Он жив! — крикнул я. — Состав усыпляет. Через несколько часов очнётся с больной головой и даст показания Карташеву.

Это было обещание, в котором уверенности оставалось меньше, чем хотелось. Я не знал, сколько мази удержалось на игле и как организм Поздеева перенесёт белену. Сейчас он дышал, и этого хватало.

Коршунов связал ему руки за спиной. Люди атамана разоружили последних сторонников. Старшины потребовали продолжить круг после того, как раненых унесут с улицы и восстановят караулы у воды. Ефремов согласился, затем пошатнулся.

Я успел подставить плечо. Атаман тяжело опёрся на меня, но перед толпой удержался на ногах. Его левая ладонь поднялась и слабо хлопнула меня по плечу.

— Хорошая трубка, пражанин. Спасибо за помощь.

— Поблагодарите, когда вернётесь на стол живым.

— Опять испортил торжество.