Колокол продолжил греметь, пока мы смотрели друг на друга. Казалось, что он будет бить вечно, но вдруг в этот грохот ворвался выстрел. За ним почти сразу повторило ещё два, но уже дальше, будто со стороны площади, а потом от пальбы исчезла всякая возможность различать звуки.

— Пришли, — выдохнул Вобла. — Старшина слово держит.

Я прижал его к подушке. Времени для полноценного допроса уже не оставалось. Мёртвый свидетель Карташеву ничем не поможет.

— Степан, позови старшего караула. Петра перенести в дальнюю комнату, к нему поставить двух солдат. Никого не подпускать, даже если назовутся людьми атамана. Поить тем же раствором по ложке.

Шульц уже складывал записи в сумку. Через окно он пытался разглядеть улицу, однако снаружи виднелись только бегающие огни. В соседнем доме закричала женщина. Помощницы заговорили разом, несколько больных поднялись на лежанках.

— Всем оставаться на местах! — приказал я. — Свет у окон погасить. Двери запереть, воду и лекарства разнести по комнатам.

Фёдор распахнул наружную дверь. Во двор вбежал один из драгун, отправленных с нами на кладбище. Шапку он потерял, рукав мундира был разрезан возле локтя.

— На Пристанской рубятся! Конные вошли с востока, другие с лодок полезли. Караул у водяных телег перебили. Люди кричат, что солдаты город травят.

Поздеев не стал ждать, пока болезнь уложит весь гарнизон. Ему хватило расставленных караулов, пустых улиц и страха, который уже несколько дней копился возле каждого закрытого колодца. Теперь выстрел из любого окна можно было назвать солдатским, а нападение на патруль — защитой казачьей воли.

Главная цель находилась в центре города. Пока Ефремов жил и командовал, Поздеев оставался беглым старшиной, за которым тянулись трупы Озерова, Мейера и Максима. Стоило убрать атамана, и каждое преступление можно было утопить в общей смуте.

— Где господин Карташев? — спросил я.

— В доме, где стоял майор. Туда стягивают конвой.

— Доктор Шульц, берите инструменты и все перевязочные материалы. Идите к Карташеву с двумя драгунами.

Он застегнул сумку и посмотрел на меня.

— А вы куда собрались?

— К Ефремову. Он должен узнать про Воблу раньше, чем Поздеев доберётся до него.

— Вы третью ночь не спали и едва держитесь на ногах.

— Мы тут все стоять не сможем, если я не доберусь!

Фёдор предложил идти со мной. Я отправил его поднимать казаков, которым он доверял. Один человек возле Ефремова приносил меньше пользы, чем десяток на соседней улице. Спорить он не стал, только вытащил пистолет и велел мне не лезть под первую же пулю.

Во дворе остались двое казаков и солдат с перевязанной рукой. Этого едва хватало для защиты больных. Я проверил пистоль Коршунова, досыпал порох на полку и вышел через заднюю калитку.

До атаманского дома было меньше версты. Плёвое расстояние в любой другой день, но сейчас оно растягивалось в разы. Но делать было нечего: чем дольше буду думать, тем хуже могут стать последствия. Потому я выдохнул и наконец стартовал.

Бежать с тотальным недосыпом было тяжело, дыхание сбивалось от каждого шага, и только адреналин заставлял меня двигаться дальше.

Впереди затопали копыта.

Из-за угла вылетел всадник. На нём был тёмный чекмень без знаков, в правой руке он держал длинную пику. За его спиной мелькнули ещё люди, но они повернули к площади. Всадник увидел меня, опустил наконечник и направил коня вдоль улицы.

До ближайших ворот оставалось шагов десять. Я бросился туда. Створки оказались заперты изнутри. За плетнём кто-то вскрикнул и сразу замолчал. Но конь шёл слишком быстро. Всадник перехватился за древко, и наконечник перестал прыгать, нацелившись мне в грудь. Убежать от него не было ни одного шанса, а если нельзя последовать инстинкту побега, то оставалось только драться.

Я отступил к стене дома, вытягивая из-за пояса пистолет. Взвести курок было делом всего одного мгновения. Скоба ушла назад, и кремень ударил о чиркало, выбивая целый ворох искр. Пистолет раскатисто рявкнул, из ствола вырвалось облако дыма, закрывающее весь обзор перед глазами.

Пуля ударила всадника прямо под правую руку. Его развернуло, сапог выскочил из стремени, и он рухнул на дорогу. Конь шарахнулся от дыма в сторону, толкнув меня крупом. Я рухнул, собравшись в полёте, и едва не врезался головой о стену дома.

Когда поднялся, то увидел, что боец лежит. Казак ещё был живой и тянулся рукой к сабле. Я пинком отправил её в сторону и проверил пульс. Он ещё был жив, и если догадается чем-то закрыть рану, то есть шанс выжить, но спасать его у меня времени и возможностей не было совсем, а вот конь его мог пригодиться.

Сил не было, а животное дрожало, отчего забраться в седло удалось со второй попытки. Конь сорвался с места раньше, чем я устроил ноги, но теперь улица уходила под копыта, и до самой площади я сумел добраться всего за пару минут.

Возле атаманского дома собралось больше сотни человек. Одни пришли с ружьями и саблями, другие держали вилы, багры и топоры. Несколько женщин требовали воды. С крыльца им отвечали люди Ефремова, но слов уже никто не слушал.

— Наших у колодцев режут!

— Солдаты хлеб забрали!

— Атаман продал Черкасск чиновнику!

Каждый новый крик подхватывали с разных сторон. Я увидел одинаковую работу: один человек бросал обвинение и отступал, а двое в другой части толпы повторяли его громче. Поздеев привёл достаточно людей, чтобы направлять страх остальных.

Проехать к крыльцу не удалось. Передние шарахнулись от коня, задние сразу сомкнулись. Кто-то схватил повод и потребовал назвать сторону. Я ударил его по руке плоскостью сабли.

— Лекаря пропустите! Я от заразного дома!

Это помогло сильнее оружия. Люди начали расступаться, боясь прикоснуться к одежде. Коня пришлось оставить у крайнего плетня. Дальше я протискивался пешком, закрывая локтем пистоль и удерживая клинок остриём вниз.

На крыльце появился Ефремов. Он был в рубахе и коротком кафтане, саблю успел подпоясать поверх одежды. За ним стояли Коршунов и восемь казаков. Лица вокруг повернулись к атаману, крик на несколько мгновений ослаб.

— Оружие опустили! — голос Ефремова перекрыл площадь. — Кто пришёл за ответом, получит ответ. Кто пришёл стрелять из-за чужих спин, будет повешен.

— Ты сначала скажи, зачем солдат в город впустил! — выкрикнули слева.

— И кто колодцы отравил!

— Про колодцы уже знаем, — ответил Ефремов. — Виновных назову, когда получу доказательства.

Я добрался до первого ряда и поднял руку.

— Степан Данилович! Доказательство есть! Мы нашли человека, который нанял Гаврилу. Он назвал Поздеева.

Ефремов услышал. Коршунов тоже повернулся ко мне. Между нами оставалось меньше двадцати шагов, однако площадь снова взорвалась голосами. Люди требовали привести свидетеля, кто-то обвинял меня во лжи, сзади закричали, что к дому идут солдаты.

В этот момент я заметил человека возле самого крыльца.

Он стоял боком к атаману, в старом сером зипуне, с непокрытой головой. Пока остальные тянули шеи и смотрели на приближающийся конвой, его правая рука скользнула под полу. Из-под ткани показалась короткая сабля.

Я толкнул стоявшего впереди казака и бросился к крыльцу. Нападавший сделал два быстрых шага. Коршунов смотрел в другую сторону. Ефремов поднял ладонь, пытаясь снова остановить крик.

— Сзади! — заорал я.

Атаман начал поворачиваться. Сабля пошла снизу, под рёбра. Я успел ударить первым. Чужой клинок царапнул кафтан Ефремова. Моя сабля вошла нападавшему в шею возле плеча. Удар вышел тяжёлым, лезвие застряло. Человек выпустил оружие и повис на моих руках. Я упёрся сапогом ему в спину и выдернул клинок. Кровь плеснула на ступени. Передние ряды отшатнулись. Кто-то закричал, что лекарь зарубил казака. Другой голос потребовал бить людей атамана.

Ефремов схватил меня за плечо.

— Кто свидетель?

— Пётр, прозванный Воблой. Он привёз заразу с хуторов и нанял Гаврилу. Поздеев приказал оставить солдатский колодец чистым, а после болезни ударить по городу.

Но не успел я договорить, как прозвучал выстрел. Ефремов дёрнулся. Его пальцы соскользнули с моего плеча, на кафтане ниже правой ключицы появилось тёмное пятно. Атаман сделал шаг назад и сел на ступень.

Коршунов выстрелил поверх голов туда, откуда пришла пуля. Казаки на крыльце закрыли Ефремова телами. Толпа рванулась сразу в разные стороны. Одни пытались уйти, другие полезли вперёд, третьи подняли оружие, решив, что стреляют солдаты.

Со стороны улицы ударил залп. Пули прошли над площадью и разбили ставни соседнего дома. Офицер кричал, чтобы люди ложились и бросали оружие. Его приказ потонул в общем грохоте.

Я опустился возле Ефремова. Кровь быстро пропитывала кафтан, стекала по боку. Он оставался в сознании, хотя лицо посерело.

— Руку чувствуете?

— Чувствую. Пальцы тоже.

Я нащупал пульс на запястье. Он сохранялся, становился всё чаще. Воздух из отверстия не выходил, дыхание справа проходило. Пуля могла миновать грудную клетку, но кровь под ладонью продолжала прибывать.

— Его нужно унести с площади.

Коршунов сорвал с себя пояс и прижал сложенный кусок ткани к ране. Двое казаков подхватили атамана. Спускаться с крыльца в толпу было некуда.

Солдаты пробивались к нам двумя рядами. Передние работали прикладами и штыками, задние держали ружья наготове. Часть людей расступалась. Несколько вооружённых казаков встретили их выстрелами из-за перевёрнутой телеги.

Первый солдат упал, схватившись за живот. Офицер отдал команду. Ответный залп ударил по телеге и людям за ней. Двое рухнули сразу, третий пополз к дому, оставляя широкий след.

После этого площадь окончательно потеряла остатки порядка. Стреляли из окон, из переулков и через плечи. Казак возле меня получил пулю в щёку и повалился на ступени. Коршунов оттащил тело, заслонил атамана и крикнул солдатам, чтобы те дали проход.

Карташев находился во втором ряду. В руке он держал пистолет, рядом с ним шёл поручик с окровавленной повязкой на голове.

— Ефремова в дом! — приказал обер-аудитор. — Первая полурота держит площадь, остальные за мной!

Солдаты сомкнули вокруг крыльца три стороны. Четвёртой оставалась стена. Мы вынесли атамана через дом, выбили заднюю калитку и пошли дворами. Ефремов пытался держаться на ногах, после второй ограды ослаб и повис на руках казаков.

Дом, занятый Карташевым, стоял через улицу. Окна нижнего этажа закрыли ставнями и заставили изнутри сундуками. Во дворе лежали мешки с землёй, у ворот расположились солдаты. С крыши стрелки били по переулку, откуда наступали люди Поздеева.

Нас впустили через узкий проход. Следом створки снова закрылись, поперёк легло тяжёлое бревно. Пуля ударила в ворота и выбила щепу возле лица поручика.

Ефремова положили на стол в комнате Озерова. Тот самый стол, за которым государев посланник ел перед смертью, теперь накрыли чистой простынёй. Я разрезал атаманский кафтан и рубаху.

Входное отверстие находилось на два пальца ниже наружной части ключицы. Пуля шла назад и немного вниз. Спереди ткани быстро наливались кровью, на спине выходного отверстия не было. Дыхание с обеих сторон оставалось одинаковым. При надавливании на рёбра воздух из раны не выходил, кашля с кровью тоже не появилось.

Я провёл пальцами вдоль лопатки и нашёл плотную болезненную припухлость ближе к её наружному краю. Под кожей прощупывалось что-то твёрдое.

— Свинец здесь. Грудь он не пробил.

— Тогда почему столько крови? — спросил Карташев.

— Задета сосудистая ветвь. Крупная артерия цела, иначе пульс на руке уже пропал бы и он умер на площади. Ветвь тоже способна его обескровить.

Атаман открыл глаза.

— Режь, лекарь. Потом объяснишь.

— Доктор Шульц уже в доме?

Карташев обернулся к поручику. Тот успел сделать только шаг к двери, когда в коридоре загремели сапоги. Шульц вошёл с двумя сумками. За ним солдаты внесли мой инструментальный ящик и котёл.

— Я предполагал, что без работы вы меня не оставите, — сказал он. — Кто ранен?

Он увидел Ефремова и сразу снял сюртук.

Воду поставили на огонь ещё до нашего прихода. Инструменты опустили в кипяток, стол придвинули ближе к печи. Шульц проверил дыхание и пульс, затем посмотрел на пропитанные полотна.

— Слишком слаб для опия.

— Давать не будем. Если потеряет сознание, причина будет в крови.

Ефремов услышал и усмехнулся одними губами.

— Хорошо утешил.

Я велел Коршунову держать давление на ране до последнего мгновения. Солдаты принесли лампы, Карташев выставил из комнаты всех лишних. За стенами продолжалась стрельба. Ворота несколько раз содрогнулись от ударов. Люди Поздеева пытались ворваться во двор со стороны переулка.

Когда инструменты вынули из котла, мы обмыли рану крепким вином и уксусным раствором. Ефремову дали сложенный ремень. Он сжал его зубами, левую руку привязали к краю стола. Правую я оставил свободной для проверки пульса.

Коршунов убрал полотно. Кровь сразу заполнила отверстие. Я расширил рану вдоль волокон грудной мышцы. Ефремов выгнулся, ремень заскрипел на зубах. Шульц развёл края крючками и промокнул кровь. В глубине ничего не было видно.

Пришлось искать пальцем. Канал уходил под мышцу, вдоль верхних рёбер. Главный сосуд проходил глубже и ближе к руке. Его пульсация ощущалась ясно. Кровь шла из меньшей ветви, спрятанной в разорванной ткани.

Снаружи грохнул залп. Одно из оконных стёкол лопнуло, хотя ставня удержалась. С потолка посыпалась пыль. Шульц даже не поднял головы.

— Ниже вашего пальца, — сказал он. — Там снова набирается.

Я сместил давление. На мгновение показалась алая струя. Зажим вошёл почти на ощупь и сомкнулся со второй попытки. Кровь ослабла, но не прекратилась. Разорванный сосуд разошёлся на два конца.

— Держите первый.

Шульц перехватил зажим. Я нашёл второй конец глубже в мышце, вытянул его крючком и пережал. Под каждый легла отдельная лигатура. Нити затянулись, рана перестала быстро наполняться.

Ефремов выпустил ремень и тяжело вдохнул.

— Уже закончили?

— Кровь остановили. Пуля осталась у лопатки.

— Тогда доставай.

Голос стал тише. Пульс под моими пальцами едва чувствовался. Кожа на лице похолодела. Оставить свинец можно было, если он лежал глубоко и попытка извлечения грозила новой травмой. Здесь пуля находилась почти под кожей, а длинный грязный канал требовал выхода.

Мы повернули атамана на левый бок, не отпуская перевязанные сосуды. Твёрдый край пули двигался под пальцем возле лопатки. Я сделал короткий разрез над ним. Шульц надавил с другой стороны, и в ране показался сплющенный свинец.

Щипцы захватили его за край. Пуля вышла вместе с клочком ткани и упала в миску. На дне звякнуло тяжёлое серое пятно.

Ефремов этого уже не услышал.

Голова атамана обмякла, правая рука соскользнула со стола. Коршунов позвал его по имени. Ответа не последовало.

Я проверил шею. Пульс сохранялся, редкий и слабый. Дыхание стало поверхностным.

— Он жив. Поднять ноги, укрыть всем, что найдёте. В рот ничего не лить.

Шульц промыл канал тёплым раствором. Мы оставили полотняный дренаж между двумя отверстиями, сблизили переднюю рану редкими швами и туго перебинтовали плечевой пояс. На операцию ушло меньше часа. За это время внизу дважды стреляли из окон, один солдат умер у лестницы, ещё троих принесли во двор.

Когда последний узел лёг на повязку, с улицы донёсся новый крик. Собравшиеся требовали показать атамана. Кто-то объявил, что его застрелили по приказу Карташева. Другие уверяли, что пражский лекарь уже дорезал Ефремова на столе. Слух успел пройти через осаждённый квартал быстрее любого посыльного.

Карташев стоял возле двери. На его камзоле темнела чужая кровь, пистолет оставался за поясом.

— Он выживет?

Я посмотрел на бескровное лицо Ефремова. Перевязанные сосуды больше не кровили, воздух проходил в оба лёгких, рука сохраняла тепло. Мы устранили то, что могли устранить ножом и нитью. Потерянную кровь вернуть было нечем.

— Если придёт в сознание до утра, надежда будет. Сейчас остаётся согревать, следить за дыханием и молиться.

— Мне нужен ответ для людей.

— Другого ответа у меня нет.

Очередной удар снаружи потряс ворота. Солдаты в сенях подняли ружья. С площади донеслось имя Поздеева, подхваченное десятками голосов. Шульц сел возле стола и положил пальцы на запястье атамана. Я остался с другой стороны. Между нами лежал человек, чьё сердце пока продолжало биться, а за стенами уже делили его власть.

— Просыпайтесь, Степан Данилович, — тихо сказал я. — Иначе к утру нас здесь разорвут.