К двум часам ночи заболевших насчитали пятьдесят восемь. В соседнем доме закончились лавки, и людей укладывали на снятые с петель двери. Во дворе кипели три котла. В одном готовили питьё с солью и мёдом, во втором вываривали полотно, третий оставили для воды. Перепутать их было легче лёгкого, поэтому я приказал обвязать ручки разными лоскутами и выставил возле каждого по человеку.

Хватало ли этого? Ничерта. Каждые пятнадцать-двадцать добавлялся новый больной. И шли они столь постоянным потоком, что я не представлял, что можно сделать для того, чтобы облегчить их страдания.

Шульц, бывший мне помощником, осмотрел очередную пострадавшую и поднялся с колен.

— В этом доме оставлять её нельзя. Здесь даже пройти между больными трудно.

— Через двор пустуют ещё два куреня. Хозяева уехали на дальний хутор.

— Кто даст разрешение занять их?

— Тот, кто успеет первым. Пошлите драгуна к Карташеву, казака к Ефремову. Пока они спорят, ломайте замки.

Шульц посмотрел на меня, ожидая шутки. Я уже разворачивал следующего больного к свету.

— Вы отвечаете за это распоряжение, Сверидов.

— Запишите моё имя на дверях.

По моему приказу сработали быстро. Не прошло и пяти минут, как затрещали замки. И к тому моменту, когда пришли первые согласия от начальства, туда уже понесли первых больных. Людей пришлось разделить по состоянию. Тех, кто мог пить и самостоятельно ходил до ведра, перевели в дальний дом. В среднем доме лежали ослабевшие, нуждавшиеся в постоянном отпаивании. Ближний курень заняли дети, старики и люди с непрекращающейся рвотой. На дверях появились дощечки с числом больных и именем старшего помощника. Грязная посуда оставалась внутри, чистую принимали у порога. Родственникам разрешили передавать еду, вход во двор закрыли.

Шульцу дважды объяснять порядок не потребовалось. Он быстро разделил помощников на пары, назначил обходы и заставил Степана завести отдельный лист для каждого дома. Даже опийный сундук, до сих пор опечатанный по приказу Карташева, перестал вызывать споры. При этой хвори опий мог подарить несколько тихих часов и отнять возможность заметить угасание дыхания. Мы обходились без него.

С каждым часом Шульц забирал на себя всё больше работы. Я называл признаки, он через полчаса уже находил их сам. Сухой язык, нитевидный пульс, холодные кисти, редкая моча. Он перестал спрашивать разрешения на каждую кружку раствора и сам уменьшал порцию, если больного рвало.

Но сколько бы мы ни старались, смерть обмануть не получалось. Помер один из стариков. Он был без сознания, и напоить его не получалось. За ним через час потеряли беременную женщину. Ещё двоих детей удалось потянуть чуть больше. Их отец уверял, что пили воду только из дворцового колодца, но потом выяснилось, что вечером бабка варила кашу на воде, которую принесли с площади до официального их закрытия. И если брата мы ещё смогли удерживать на этой стороне жизни, то вот смерть сестры стала вопросом времени. Мы пытались её отпоить и согреть, но её постоянно рвало, и в одно мгновение грудь девочки поднялась в последний раз.

Мать закричала. Её вывели во двор, тело накрыли простынёй. Я остался у лавки, потому что рядом лежал её сын и видел всё. Он протянул руку к сестре.

— Дяденька лекарь, она проснётся?

Я поправил одеяло на его плечах.

— Она умерла. Тебе нужно пить, чтобы остаться с отцом и матерью.

Мальчик отвернулся к стене. Устинья принесла свежую кружку и села возле него. Я перешёл к следующей лавке.

Второй ребёнок умер утром в дальнем курене. Младенца скрывали дома до судорог. Когда родители решились принести его, кожа уже посинела, дыхание срывалось. Мы успели только понять, насколько поздно его доставили.

После четвёртой смерти Шульц остановил меня в сенях и сунул в руки кусок хлеба.

— Ешьте, пока есть две свободные минуты.

— От хлеба больных меньше не станет.

— От вашего падения их станет больше. Я не собираюсь объяснять Карташеву, почему позволил единственному человеку, знающему этот порядок, умереть от упрямства.

Хлеб застревал во рту. Я запил его остывшим отваром и вернулся к спискам. Спать хотелось так сильно, что строки расплывались. Несколько раз я ловил себя на одной и той же записи. Руки пока слушались, голова ещё могла считать пульс и объём выпитого, а значит, нужно было работать до последнего.

Чуда не случилось. Лапчатка уменьшила понос у части взрослых, солёное питьё вернуло сознание нескольким тяжёлым, однако болезнь продолжала забирать тех, кого принесли поздно. Здесь отсутствовали иглы, растворы для вливания в вену, лаборатория и возможность определить возбудителя. И ведь это был не мой профиль, я не до конца понимал, как бороться, ведь это не пуля, что застряла в ране, не перелом, ни ампутация. Враг был невидим и не готов был поддаваться.

К утру больных стало шестьдесят четыре. Ефремов прислал ещё двенадцать женщин для ухода, Карташев выделил солдат на караулы. Вместе с ними пришли новые жалобы.

Торговцы подняли цену на хлеб вдвое. Две лавки вовсе закрылись, хозяева объявили, что запасов осталось на день. У ворот уже собирались женщины. Они требовали открыть рынок и пропустить лодки с мукой. Казаки обвиняли приезжих торговцев, торговцы ссылались на перекрытые дороги, а десятники просили дать им право отбирать зерно силой.

Ефремов вошёл в госпиталь злой и непривычно бледный. Купцы требовали за ковригу серебро, а запасов в войсковых амбарах хватало всего на несколько дней. Атаман опасался и пустых закромов, и обвинений в том, что старшины наживаются на голоде.

Я предложил установить твёрдую цену, переписать все запасы и начать продажу семьям с детьми и больными. Ефремов возразил, что торговцы сразу спрячут мешки. Тогда оставалось ставить караулы и искать зерно. Определить порцию для выздоравливающих я мог, на управление рынком времени уже не оставалось.

За атаманом ждали писарь, два старшины и разгневанный торговец в дорогом кафтане. Их заботы были важны для всего Черкасска. Для меня они оставались шумом за дверью, пока в ближайшем доме люди теряли воду быстрее, чем помощники успевали её восполнять.

Следом пришёл десятник с Нижней улицы. Он сообщил, что в одном дворе спрятали троих заболевших. Семья боялась метки на воротах и запрета выходить. Испражнения выливали за сарай, посуду мыли в общей лохани. К утру слегли две соседки, ходившие туда помогать.

— Всех привести сюда, — потребовал я.

— Хозяин с ружьём сидит. Говорит, в заразный дом жену не отдаст.

— Возьми людей Ефремова.

— Уже послал. Только таких дворов может быть десяток.

Этим он напомнил о границах любого приказа. Можно закрыть ворота Черкасска, поставить часовых у колодцев и перекрыть пристани. Заглянуть в каждый курень мы не могли. Люди прятали больных из страха, жалости и упрямства. Они переносили грязное бельё, делили посуду, целовали умирающих, потом шли за хлебом и водой.

Я велел Степану принести все листы приёма. Шульц присоединился ко мне за столом. Мы разложили записи по времени появления первых симптомов, затем отметили улицы и источники воды. Чернил не хватало, поэтому использовали уголь и обломки красного кирпича.

Первая группа складывалась ясно. Люди пили из пяти общих колодцев накануне вечером или рано утром. Заболевали семьями, почти одновременно. Между первыми случаями имелось слишком мало времени для передачи хвори от одного человека другому.

Во второй группе картина изменилась. Несколько больных пользовались чистыми дворовыми колодцами. Общей воды с первыми семьями они не пили. Зато одна женщина стирала бельё у заболевшей сестры. Старик помогал выносить ведро из заразного дома. Две соседки ухаживали за скрытыми больными. Мальчишка носил еду в дом на Рыбной улице и ел там из общей миски.

Шульц перечитал записи и провёл пальцем между двумя столбцами. Первая волна пришла из колодцев, вторая уже начиналась внутри домов. Отравленная вода разбросала болезнь по всему Черкасску, после чего для её продолжения источники стали лишними.

Содержимое мешков явно собирали возле больных. Требуха помогла воде протухнуть и скрыла настоящую причину. Шульц посмотрел во двор, где женщины полоскали полотна в корыте с горячей водой, и пришёл к тому же выводу: отравители хотели поднять толпу и направить её на солдат.

Чистый колодец гарнизона подтверждал этот замысел. Дальше болезнь вышла из-под контроля. Люди Поздеева могли не понимать, насколько быстро хворь переходит через руки. Сохранялась и худшая возможность: они всё понимали и рассчитывали на большее.

На последней мысли я задержался. Перед глазами снова возникло тело Гаврилы Нечаева. Его бросили в первый колодец, чтобы собрать толпу и направить людей к остальным источникам. Мы осмотрели кожу, рот, кости. Внутрь я так и не заглянул.

Я спросил, где похоронили Гаврилу. Вдова забрала тело после полудня, а Ефремов разрешил похороны за городом.

— Его нужно выкопать и осмотреть кишечник.

Шульц отодвинул листы. Вскрытие казака после христианского погребения могло привести к новой толпе. Труп пролежал в воде, затем несколько часов на воздухе, поэтому лекарь сомневался, что мы найдём что-либо полезное.

Я напомнил про отсутствие ведра, запах вина и целую кожу. Гаврилу могли выбрать из-за пьянства, однако теперь у нас имелись две волны одной болезни и мешки с заражённой грязью. Ночной осмотр давал шанс установить причину. Присутствие Шульца превращало мои наблюдения в свидетельство двух лекарей, что имело значение для Карташева.

Он долго молчал. Из соседнего куреня позвали к больному с судорогами. Мы вместе поднялись, вернулись к работе и больше часа не касались Гаврилы. Решение Шульц принял уже после обхода.

— Только при письменном распоряжении обер-аудитора, — произнёс он. — Могилу вскроют его солдаты. После осмотра всё обработаем и сразу закопаем.

— На эти условия я согласен.

Карташев выслушал нас без удовольствия. Он потребовал изложить причины на бумаге, вызвал Ефремова и полчаса спорил с ним за закрытой дверью. Атаман вышел первым.

— Если родня узнает, скажу, что это нужно для поиска убийц, — предупредил он. — Назовёшь казака заразной падалью, сам от народа отбиваться будешь.

— Мне достаточно тела и двух часов.

— Получишь один. До рассвета могила должна выглядеть прежней.

После полуночи мы выехали за город. С нами отправились Фёдор, четверо драгун и два казака, знавшие место. Лопаты обернули мешковиной, чтобы железо не звенело о камни. Фонари зажгли уже за последними дворами.

Свежую могилу нашли быстро. Земля ещё не успела осесть, венок лежал поверх рыхлого холма. Казаки сняли его и принялись копать. Никто не разговаривал. Через четверть часа лопата ударила в крышку.

Гроб подняли верёвками и поставили возле ямы. Шульц снова попытался остановить меня.

— Последний раз спрашиваю: вы уверены, что осмотр даст больше слухов и догадок?

— Уверенности нет. Поэтому мы здесь.

Крышку открыли. Запах заставил одного драгуна отойти. Тело пролежало в земле меньше суток, разложение только начиналось. Мы закрыли лица сложенным полотном, обмыли руки уксусом и надели поверх одежды длинные рубахи. Инструменты я принёс в отдельном свёртке. После работы им предстояло долгое кипячение.

Сначала я снова осмотрел голову и грудь. Свежих повреждений не появилось. Затем вскрыл грудную клетку. В дыхательных путях оказалось мало пены, лёгкие не выглядели тяжёлыми и переполненными водой. Этого было мало для уверенного вывода, однако смерть от обычного утопления становилась сомнительной.

Главное обнаружилось в животе.

Кишечник был раздут и заполнен мутной жидкостью. В нескольких участках слизистая покраснела, на ней проступили тёмные кровоизлияния. Содержимое почти не походило на переваренную пищу. Такой человек перед смертью должен был страдать от тяжёлого поноса, даже если болезнь развивалась всего несколько часов.

Шульц наклонился ближе, удерживая фонарь.

— При жизни он уже был болен.

— И сильно обезвожен. Посмотрите на кровь в крупных сосудах и пустой мочевой пузырь.

— Это могло начаться после того, как он пил из испорченного колодца.

— Могло. Только тело нашли первым, а мешки уже лежали в других колодцах. Гаврила либо помогал их опускать и заразился, либо его заранее напоили той же дрянью.

Я осмотрел желудок. В нём оставалась жидкость с резким винным запахом и мелкими тёмными частицами. По виду они напоминали грязь из колодезных образцов. Установить совпадение без лаборатории я не мог. Для понимания замысла хватало и этого.

Гаврила нёс в себе огромное количество заразного содержимого. После смерти мышцы расслабились, вода проникла под одежду, всё из кишечника оказалось в колодце. Мешки портили остальные источники, тело усиливало первый и притягивало к нему весь город. Человек превратился в биологическую бомбу, хотя люди, устроившие это, такого выражения никогда не слышали.

Шульц выпрямился и отвёл фонарь.

— Они бросили в воду больного человека.

— Сначала заставили его сделать часть работы. Нужно узнать, где он был в последние сутки.

Мы закончили осмотр, промыли полость крепким уксусом и закрыли тело. Крышку вернули на место. Могилу засыпали, землю утрамбовали, сверху уложили венок. Казаки тщательно стерли следы возле холма.

До города мы ехали быстро. На первой улице я направил коня к дому Гаврилы. Фёдор попытался напомнить о разрешении Карташева, но я уже спешился у ворот.

В доме было темно. На стук никто не ответил. Я ударил кулаком сильнее.

— Дарья! Откройте! Это лекарь.

За дверью послышалось движение. Женский голос спросил, что случилось. Вместо ответа я снова ударил в створку. Засов наконец отодвинулся.

Вдова стояла перед нами в накинутом на плечи платке. Лицо опухло от слёз. Увидев солдат, она отшатнулась и потребовала оставить уже похороненного мужа в покое.

Дарья ответила на вопросы после того, как Фёдор назвал имя отца и пообещал, что её не обвиняют. Гаврила последний раз вернулся домой позавчера вечером. Жаловался на живот, винил тухлую рыбу и велел сжечь снятую во дворе рубаху. Жена пожалела хорошую вещь и спрятала её в сарае. Фёдор сразу отправил туда казака.

Главной находкой стали двенадцать рублей серебром. Таких денег у Гаврилы раньше не водилось. Муж объяснил, что Вобла помог ему найти лёгкую работу на одну ночь. На расспросы отвечал зло, выпил вина и снова ушёл. Воблу Дарья видела только издалека возле рыбных сараев: худой, высокий, светловолосый, с непривычно растянутыми словами.

Казак вернулся с рубахой, завёрнутой в рогожу. На ткани остались засохшие бурые пятна. Я приказал ничего не разворачивать в доме и передать свёрток людям Шульца для сожжения. Дарья смотрела на нас всё испуганнее.

— Гаврила людей отравил?

— Не сам, но руку к этому точно приложил.

Имя оказалось прозвищем, поэтому искать его по спискам было бесполезно. Фёдор разбудил людей у рыбных сараев. Один работник вспомнил светловолосого пришлого, снимавшего угол у вдовы на Пристанской улице. Другой назвал его Петром и сообщил, что за худобу казаки прозвали постояльца Воблой.

Степан перебрал листы новых больных. Пётр нашёлся в ближнем заразном доме. При поступлении он назвался Петром Рябовым, родни в Черкасске не указал. Его привели двое грузчиков, затем сразу ушли. Состояние отметили как тяжёлое.

Мы со Шульцем бросились через двор. В доме горели две свечи. Вобла лежал у стены, голова свесилась с подушки, губы покрылись сухой коркой. Помощница сказала, что за последний час он трижды потерял сознание и перестал пить.

Пульс едва прощупывался. Кожа была холодной, дыхание частым. Если он умрёт, вместе с ним исчезнет первый живой свидетель, способный связать отравление с людьми Поздеева.

— Подогреть раствор, — приказал я. — Принести чистые полотна. Шульц, держите его на боку.

Мы начали отпаивание по ложке. Первые порции Вобла выплюнул. Я растёр ему грудь, смочил губы и снова поднёс ложку. Он закашлялся, проглотил часть и открыл глаза. Взгляд оставался мутным.

— Пётр, слышишь меня? Где Поздеев?

Губы шевельнулись, звука не вышло.

— Допрашивать его ещё рано, — сказал Шульц. — Сначала верните ему сознание.

Следующие два часа растянулись в бесконечную череду ложек, рвоты и коротких провалов. Мы согревали Воблу нагретыми кирпичами, меняли мокрое полотно, считали пульс. Дважды я думал, что сердце остановится. Потом он попросил пить сам. Кружку я не дал, продолжил с ложки.

Под утро Вобла смог удержать несколько глотков и сфокусировал взгляд на моём лице.

— Ты лекарь, — прошептал он. — Про тебя говорили.

— Назови настоящее имя.

— Петром зовут. Рябов — чужая фамилия. Я из-под Царицына пришёл, в Черкасске первый месяц.

— Кто заплатил Гавриле?

Он закрыл глаза. Я сжал его плечо.

— Гаврила мёртв. В колодцах нашли мешки. Ты тоже умираешь от той заразы, которую принёс в город. Помоги остановить остальных.

— Поздно уже. Всё сделано.

— Что именно сделано?

— Колодцы ваши... Гаврилка помогал. Я мешки показал, куда кинуть. Он один раз руками в жижу полез, потом животом лёг. Я сказал вина выпить. Думал, дотянет.

— Кто дал тебе эту жижу?

Вобла попытался отвернуться, сил не хватило.

— Люди старшины. С хуторов привезли. Там хворь была, целая семья полегла. Собрали всё из ямы, кишки скотские добавили. Мне велели найти местных, кто за серебро полезет.

— Михаил Поздеев приказал?

— Его человек говорил. Самого видел один раз, возле стругов. Он сказал, чтоб город без воды оставили и шум подняли. Солдатский колодец трогать запретил.

Шульц перестал записывать и посмотрел на меня. Связь, которой не хватало Карташеву, лежала перед нами на пропитанном потом тюфяке.

— Где Поздеев сейчас? — повторил я.

Вобла облизнул потрескавшиеся губы.

— Я не знаю места. Он людей собирает. Ваш гарнизон на хутор ходил, потом у пристани половину выбили. Теперь хворь докончит. Когда солдат и казаков по караулам растащат, старшина вернётся с войском.

— Сколько с ним людей?

— Много обещали. — он закашлялся. — Несколько сотен может привести.

— Когда?

Пришлый успел тяжело вдохнуть, но слова утонули в первом ударе колокола. Мы с Шульцем одновременно повернулись к окну. Колокол бил часто, без праздничного раската.

— Набат...