Удачных дней рождения за половину прожитого века я мог пересчитать по пальцам одной руки, и то все они относились к тем годам, когда я был ещё молод и не особо разбирался в окружающем мире. Когда ты маленький, то и требования у тебя откровенно не такие большие. Компашка друзей, некоторых из которых ты знаешь от силы неделю, торт и сок с мультиками — вот тебе и праздник. А когда ты уже взрослый и состоявшийся мужчина, то и отсутствие экстренного вызова на работу уже становилось весьма примечательным подарком.

К сожалению, пятьдесят первый день рождения не стал выдающимся. Вместо подарков и приятных слов от семьи я получил звонок от начальника. Я ещё не успел раскрыть глаза и нажать на приём звонка, как уже понимал, что в семь утра просто так поднимать меня не станут.

— Сверидов, спишь? — раздался в трубке голос начальника больницы.

— Нет, румбу танцую, Семён Семёныч. Чем ещё может заниматься ветеран в раннее субботнее утро?

— Не ёрничай. Знаю, что у тебя сегодня праздник, но ты мне срочно нужен.

— Без двойной оплаты я даже ноги из одеяла вытаскивать не стану. Имею право не отвечать на ваше личное желание. Именинникам многое прощается.

— Боря.

Голос главврача сменился с делового на простой человеческий, и я сразу понял, что шутить сейчас не время. Семёныч всегда был профессионалом своего дела, что прошёл всю врачебную карьерную лестницу с самых низов, отчего и понимающе относился к своим сотрудникам. Но это понимание заканчивалось точно в тот момент, когда проблема приобретала действительно значительный масштаб.

— Операция?

— Да.

— Обстоятельства?

— Дети нашли в сарае у деда старую гранату времён ВМВ и подумали, что это колотушка. Произошла детонация. Состав внутри отсырел, но даже так взорвалась. Двоих убило, одну есть ещё шанс спасти.

— А Климов, Луков?

— Оба сейчас заняты. Других хирургов такого профиля у меня сейчас нет, а это по твоей специальности.

— Да уж... Выезжаю.

Я кинул смартфон на кровать и вскочил с такой скоростью, что старая рана на ноге отозвалась болью. Я легко застонал, сжимая челюсти, и подпрыгнул к стулу, на котором по старой холостяцкой привычке держал одежду. Сейчас всё решали действительно секунды, так что времени на выбор наряда не оставалось. Старые штаны и протёртый свитер натянул меньше чем за восемь секунд, вспоминая армейские времена. Правда, во время срочной службы я был лет на тридцать моложе и одевался куда быстрее, но даже так скорость выходила достойной.

Времени чистить зубы и умываться не было. Я даже не стал надевать носки — просто сунул ноги в мягкие кроссовки, подхватил лежащие на тумбочке ключи и вихрем вырвался из квартиры. Из трёх замков закрыл лишь один. Один чёрт, если бы хотели вскрыть, то все три не станут для воров достойной преградой.

Времени ждать лифт не было — в загруженной двадцатиэтажке на полторы сотни квартир даже три лифта не справлялись со своей задачей, а я был не настолько высоко, чтобы не сбежать на лестнице меньше чем за минуту.

Старый «субарик» звонко отозвался на кнопку с ключа и тут же рыкнул двигателем на автозапуске. По-хорошему, его бы даже сейчас прогреть секунд тридцать, но я шмякнулся на сиденье и рванул вперёд, чуть не сбив велокурьера, катящегося по парковке. Тот ответил длинным матом, но если бы я обижался на каждое обзывательство, то помер бы ещё в нулевых, когда сержант крыл нас такими развесистыми конструкциями, что уши сворачивались в треугольники, а сердце с уважением пропускало пару ударов.

Город жил своей жизнью, и большинство работяг уже высыпали на улицу бесчисленными коробочками автомобилей. Каждый хотел как можно быстрее добраться до рабочего места, чтобы не выслушивать нервного начальника, возомнившего себя по меньшей мере богом-императором. И это становилось ловушкой. Машины образовывали пробки едва не на каждом повороте. Я понимал, что каждая утерянная секунда может стоить ребёнку жизни, а потому бешено завертел головой в поисках решения.

И оно было в виде двух смешных человечков в зеленоватых жилетках, чья карета была украшена тремя буквами, что у простого люда обычно вызывали злость и лишь в редких случаях уважение. Сейчас они просто стояли на обочине, выбрав весьма незатейливую позицию, и редко выщёлкивали из потока водителей, причём без особенного рвения. Не то уже успели выполнить план, не то просто с утра не сильно хотели напрягаться.

Я посмотрел на соседний поток. Из города людей выезжало куда меньше, чем спешило к его центру, а я удобно стоял в крайнем левом ряду. Решение созрело моментально, и я просто вывернул руль влево и притопил газ, пересекая двойную сплошную прямо под обалдевшими взглядами экипажа ДПС. Наверняка они подумали, что я либо наркоман, либо идиот, а уж когда я сам подкатил к их позиции и опустил стекло, то глаза старлея полезли из орбит, а ладони вспотели в ожидании нескольких хрустящих «хабариков».

— Старший лейтенант Дорни...

— Старлей, отставить. — я потянулся к бардачку, вытягивая оттуда пластиковую карточку и красную книжечку. — Помощь ваша нужна.

— Гражданин, вы понимаете, что только что под лишение попали.

— Если вы мне сейчас не поможете, то на работу попадёт ещё пара копателей могил.

Лицо сотрудника моментально принялось принимать багровый цвет. Он явно принял это за угрозу, а учитывая мой далеко непрезентабельный вид, это и вовсе казалось большой наглостью. Да и не стал бы я вести себя так в рядовой день, я вообще был показательным водителем, попав в аварию лишь единожды, и то когда под колёсами штабного «козла» неожиданно оказался «лепесток».

— Старлей, — я протянул ему небольшую голубую карточку удостоверения больницы, — Я хирург в «кандрашке». Прямо сейчас на реанимации в больницу везут девочку с проникающим осколочным ранением. Счёт идёт буквально на минуты, и единственный её шанс выжить — я. А через эти пробки я доберусь до больницы к моменту, когда она начнёт остывать. Сейчас вы единственные, кто можете помочь мне, а соответственно и ей отсрочить встречу с апостолом Петром.

Лейтенант явно опешил от такой просьбы, переводя удивлённый взгляд с меня на карту. Потому пришлось протянуть ему и корочку ветерана. Он посмотрел и на неё, после чего закусил губу и вернул мне документы.

— Давай в хвост за нами. — сотрудник развернулся и махнул своему напарнику: — Тоха, заводи мигалки!

Машина ДПС споро вырулила на дорогу, и я пристроился к ней в хвост, радуясь тому, что далеко не все сотрудники ещё потеряли честь и достоинство. Могли бы и задержать меня за такие выкрутасы, а пока решали вопрос, то шансы на выживание раненой опустились бы до полного нуля.

Мигалки рассекли утренний полумрак, и я вцепился в руль обеими руками, стараясь нисколько не отставать от патрульной машины. В зеркале заднего вида мелькали ошарашенные лица водителей, но мне было плевать. Каждая секунда сейчас работала против меня, против той девочки, что умирала на операционном столе, ожидая моего появления.

Дорога до больницы заняла двенадцать минут. Двенадцать минут бешеной гонки по встречной полосе, под вой сирены и отчаянные манёвры, от которых я чувствовал себя профессиональным гонщиком. Удивительно, но собранность почти моментально покрыла меня плавным покрывалом. Армейское прошлое вытравило всю панику, заменив её чётким пониманием того, что пока я жив и двигаюсь, всё можно исправить.

ДПСники остановились у самого приёмного покоя. Я выпрыгнул из машины и поблагодарил их кивком, взлетая по лестнице через две ступени. Влетев в двери, услышал плач встревоженной медсестры и тут же уловил запах крови, смешанный с дезинфекцией. В приёмном отделении царил хаос, но я шёл по коридору, как по минному полю, не обращая внимания на крики санитаров, пытавшихся меня остановить. На входе в предоперационную меня встретил запыхавшийся Семён Семёныч.

— Боря! Слава богу, ты успел, — главврач выдохнул и указал на дверь. — Оснащение готово, бригада на месте. Но...

— Что за «но»? — я уже стаскивал свитер, хватаясь за стерильную одежду, что висела на вешалке.

— Осколок почти коснулся перикарда. Миллиметр, Боря. Ещё чуть-чуть — и всё. Дышать практически нечем, девочка в глубокой коме, давление держится только на адреналине. Если бы ты задержался ещё на десять минут, то отправили бы на вскрытие, а не на операцию.

Я сжал зубы, натягивая хирургический костюм. В голове уже прокручивал схему вмешательства. Миллиметр до сердца — это не просто сложно. Это ювелирная работа, где каждый неуверенный вздох, каждое дрожание пальца могут превратиться в фатальный исход.

— Анестезиолог готов? — спросил я, входя в шлюз для обработки.

— Ждёт твоего слова.

— Тогда начинаем.

Я обработал руки, мне помогли с перчаткой и маской. Всё делалось на автомате, потому что раздумывать было некогда. Операционная встретила меня холодным светом ламп, запахом крови и напряжёнными лицами коллег. На столе лежала девочка. Худенькая, бледная, с перепутанными волосами, прилипшими к вискам. Ей было лет десять, не больше. Рядом стоял кардиомонитор, и писк датчиков звучал как приговор.

— Вводная, — произнёс я, подходя к столу. — Осколок гранаты, рваная рана в области грудной клетки, проникновение в средостение. Состояние критическое. Моя задача — извлечь инородное тело, сохранив при этом целостность сердечной мышцы и крупных сосудов. Всем понятно?

Медики закивали. Я подошёл к столу, взял скальпель, задержал дыхание на мгновение и начал работать.

Операция длилась четыре часа. Четыре часа ада, напряжения, когда каждый разрез должен быть выверен до микрона. Я отсекал ткани, обходя жизненно важные артерии, проклиная себя за каждое лишнее движение. Ассистенты молча подавали инструменты, анестезиолог следил за показателями, и в операционной стояла такая тишина, что слышно было только моё дыхание и писк аппаратуры.

Я работал как одержимый. Когда-то, на войне, я вытаскивал пули из солдат в полевых госпиталях под обстрелами. Там не было ни хорошего освещения, ни стерильности, да даже нормального оснащения и инструментов иногда попросту не доставало. В полевых госпиталях была только грязь, кровь, молитвы, что никто не произносил вслух. Но я выживал и порой вытягивал пациентов из объятий костлявой. Здесь же, в операционной с современным оборудованием, я чувствовал себя почти богом, способным пинками выгнать смерть отсюда уже за то, что она пришла без бахил.

Осколок оказался рваным куском металла с неровными краями. Он застрял между лёгким и перикардом, и каждое движение скальпеля могло задеть сердечную сумку. Я работал с такой осторожностью, что пот градом катился по лицу, заливая глаза. Ассистент то и дело вытирал мне лоб, но это почти не помогало.

Где-то на третьем часу я почувствовал, как начинают неметь пальцы. Усталость накатывала тягучей волной, но сдаваться было попросту нельзя. Я уже видел, как осколок поддаётся с каждой секундой только больше. Ещё немного, ещё чуть-чуть.

— Зажим! — крикнул я, и инструмент тут же оказался в моей руке.

Я пережал сосуды вокруг осколка, аккуратно подцепил его и начал извлекать. Металл противно скрежетал о рёбра, и мне казалось, что я слышу этот звук даже сквозь гул собственной крови в ушах. Наконец, с последним усилием, я вытянул осколок наружу. Он упал в лоток с глухим стуком, и по комнате пронёсся общий выдох.

— Кровотечение, — произнёс я, глядя, как рана начала заполняться алой жидкостью. — Тампонада.

Я работал дальше. Нужно было ушить повреждённые сосуды, остановить кровь, убедиться, что сердце работает нормально. Минуты складывались в часы, и я потерял счёт времени. Когда на мониторе давление наконец стабилизировалось, а пульс девочки стал ровным, я почувствовал, что ноги больше не держат.

— Готово, — выдохнул я, отбрасывая инструменты. — Стабилизирована. Теперь восстановление. Переводите в реанимацию.

Медсёстры суетливо принялись зашивать рану, накладывать повязки, а я отошёл к стене и сполз по ней на пол. Руки тряслись мелкой дрожью, как после первого боя. От тряски я едва сумел снять маску и вдохнул полной грудью, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие.

— Всё, — сказал я самому себе, закрывая глаза. — Она выживет.

Но отдыхать мне не дали. Как только я начал приходить в себя, в операционную, судя по звукам, ворвались. Я открыл глаза и увидел медсестру, что стояла в дверях с бледным лицом.

— Борис Петрович, там... там какой-то мужчина с ножом. Он прорвался через приёмное, угрожает санитарам. Требует морфия.

Я поднялся на ноги, чувствуя, как мышцы ноют от перенапряжения. В коридоре действительно слышались крики и звуки борьбы. Мне следовало бы вызвать охрану, но те приедут в лучшем случае минут через пять. Сколько же могут умереть за пять минут? Как минимум один, а больше и не нужно.

— Не выходите, — бросил я медсестре и шагнул в коридор.

Там я его и увидел. Грязный, оборванный мужчина с мутными глазами и трясущимися руками. Он держал длинный кухонный нож и размахивал им перед носом перепуганного санитара. На его лице застыла смесь безумия и животного страха. Обычный наркоман, сорвавшийся с катушек, ищущий дозу любой ценой.

— Эй! — крикнул я, привлекая его внимание. — Остановись!

Мужчина резко обернулся, сверкая белками глаз. Нож нацелился в мою сторону.

— Морфия! — заорал он хрипло. — Дайте мне морфия, или я всех здесь порежу!

Я поднял руки вперёд, показывая, что безоружен. Сзади, за дверями операционной, оставались мои коллеги, а в больнице было достаточно тех, кому нужна была помощь. И если безумца не остановить сейчас, то смертей будет слишком много.

— Слушай меня, — сказал я медленно, делая шаг вперёд. — Я хирург. Если ты хочешь получить помощь, я могу тебе помочь. Но без морфия. Ты меня слышишь? Ты не сможешь даже толком взять дозу в таком состоянии.

— Заткнись! — взревел он, замахиваясь. — Я видел, как вы кололи ей! Я видел! Дайте мне!

И прежде чем я успел хоть что-то сказать, он рванулся вперёд, размахивая ножом. Я успел шагнуть в сторону, ощутив, как сталь проходит в миллиметре от щеки. Рефлексы сработали быстрее мозга, и я перехватил его руку, выворачивая вместе с ножом, но нарик оказался удивительно крепким. Он прыгнул на меня, сбивая с ног, и мы вместе рухнули на пол.

Безумец тут же вцепился мне в горло грязными пальцами. Хват у него был страшным, и темнота быстро поплыла перед глазами. Я рванулся, выламывая его запястье, и нож вылетел из пальцев, но далеко не оказался. Мои пальцы сами обхватили голову нарика и с размаху обрушили затылок на плитку. Удар, ещё удар. Мышцы работали как заведённые, окрашивая напольную плитку в красный. И остановился лишь когда тот затих.

Безумец молчал, лёжа на спине, раскинув руки в сторону и уставившись пустыми глазами в потолок. Нож валялся рядом. Я попытался встать, матерясь как сапожник, но ноги подкосились. Я опустился обратно на колени и только тогда взгляд упал на торчащую из живота рукоятку. Это был нож, сейчас торчащий по самую рукоять во мне.

— Чёрт, — выдохнул я, падая на пол спиной.

Вокруг забегали люди. Я слышал крики, топот ног, чьи-то руки пытались перевязать меня, остановить кровь. Но я смотрел в потолок и почему-то улыбался. Девочку я спас, коллег защитил. В конце концов я был в больнице, а значит, меня скоро перевяжут, зашьют, вольют кровь и через пару месяцев о ране будет напоминать только белёсый шрам.

— Боря, Боря, держись! — над головой возникло лицо Семёна Семёныча. — Мы сейчас, потерпи!

Я хотел ему ответить, но язык не слушался. Мир начал темнеть, краски теряли яркость, звуки отдалялись. Где-то очень далеко плакала медсестра, и кто-то уже пытался наложить мне жгут, хотя какой жгут в живот...

В последний миг я закрыл глаза и прошептал:

— Успел...